Дарья Петровна опять разревелась. Они снова сидели за маленьким столом в еще неостывших сенях. Дашуней ее в детстве называл старший брат Пашка, с которым они мотались по помойкам в надежде загасить постоянное пожирающее изнутри чувство голода. Помойки были поделены между ребятней со всего поволжского городка. За еду на чужой мусорной куче можно было схлопотать. Пашка всегда брал огонь на себя, его избивали человек пять, пока Дашуня со всех ног бежала прочь. Однажды без его прикрытия она залезла в огород к богатой соседке. Несла матери на завод чайник с кипятком и горбушкой хлеба, решила сорвать пару огурцов. Поставив чайник у низенького забора, перепрыгнула махом на грядки и стала собирать в подол толстые пупырчатые огурчики. Раздался лай, Дашуня вздрогнула, выронила огурцы и рванула к забору. По плиточной дорожке на нее летел огромный пес, через секунду сбил с ног и стал рвать одежду. На визг и лай вылетела соседка, полотенцем и ногами отогнала собаку и за шиворот начала поднимать Дашуню с земли. Подол платья и трусы были в крови, Дашуня ревела от боли, хозяйка онемела. Сбегала в дом, вернулась с пятирублевой купюрой. Увидев деньги, Дашуня резко перестала рыдать.
– Отдай маме, пусть купит тебе платье. И чтобы больше я никогда, слышишь, малявка, никогда тебя не видела!
–Спасибо, тетя, никогда, простите, спасибо, тетя! – Дашуня выхватила деньги, галопом перепрыгнула через забор обратно на улицу, схватила чайник, сверток с хлебом и понеслась к маме. Мать работала на стройке, ее фигура, кладущая кирпич маячила в зияющем проеме окна недостроенной школы.
– Маааам!
Маленькая иссушенная женщина с черными кругами под глазами спустилась вниз. Дашуня повернулась к ней спиной, подняла разорванное бурое платьице, приспустила окровавленные трусики. На попе зияла рваная кровавая рана.
– Мамичка, только не ругайся, на меня собака Ульяшиных напала. Прямо на улице, вот! – Дашуня резко обернулась, держа в вытянутой руке пятерку.
– Боже, какое счастье! – мать всхлипнула, выхватила деньги, поспешно затолкала их за лифчик. Всхлипнула еще раз, обняла Дашуню, спустила трусики, загребла пятерней землю под ногами и замазала ей рану. – Все пройдет, доченька, все заживет. Я побегу, прораб сегодня злой. – Мать взяла прохладный уже чайник, отломила от хлеба небольшой кусочек, остальное протянула Дашуне. – Ешь, доченька, ешь, моя хорошая.
За все шесть лет Дашуня не помнила, чтобы мама называла ее «доченькой». Она забыла про боль, побежала обратно к дому Ульяшиных, увидела через забор сидящую в огромной конуре псину и начала ее дразнить.
– РРРРав! Мяяяуууу! Иди сюда, ссука, поймай меня.
– Я тя щас поймаю, тварь мелкая, ты специально моего пса дразнишь! – заорала из окна хозяйка. Дашуня пулей пустилась бежать. Второй раз фокус не удался.
К вечеру попа горела, Дашуня подвывала, Пашка обмыл ей рану, нарвал подорожников, сдирая верхний слой кожицы с листочка, мякотью прикладывал один за другим. А еще дул и приговаривал: « У Ульяшки заболит, у Дашуни заживет».
Брат ее очень любил. Когда Дашуня выросла, статная, темноволосая, с тонкой талией и еще хорошенькими ножками, Пашка контролировал каждый ее шаг, на танцах в районном клубе отшивал от нее каждого приглашавшего парня.
– Паш, можно я с тем, рыжим потанцую, – заискивала Дашуня.
– Эй, рыжий, иди сюда, да ты, ты, – Пашка с перевязанным глазом (такой образ раненого главаря брат придумал себе сам, как и кличку «Шаман»), – ты вот эту девчонку видишь? – Рыжий косился на сестру. – Так вот чтоб ты никогда больше к ней не подходил, понял? – и смачно сплевывал сквозь сигарету.
