«20 ноября. Кинбурн. Находя себя каждый день все хуже по причине сырой и холодной квартиры, какую я здесь занимаю, – писал он Базилю, – я прошу его светлость в рапорте при сем прилагаемом, дозволение догнать свой полк в Збурьевске, чтобы там лечил меня мой доктор; сделайте милость, мой добрый и достойный друг, помогите, чтобы я получил приказ оставить Кинбурн, или по крайней мере напишите мне о том, чтобы я мог уйти отсюда, ибо меня задерживают силою почти, а без этого я бы уже уехал.
Велите написать приказ, чтобы дали всю нужную помощь кораблю «Владимир»: людей, водки и провианта, что ему нужно… Этакий холод и замерзший Лиман! Я дал бы охотно свою жизнь, чтобы переменить зрелище. Великий Боже, помоги нам!.. Головатый остался на этой стороне через мороз… Мой брат уехал сухим путем, страдая сильной болью в руке. Он поехал в Станислав, чтобы оттуда выслать батальон к вам.
23 ноября. Кинбурн. Ваше письмецо от 21 числа очень обрадовало меня, мой дорогой бригадир. Я вполне признателен за дозволение его светлости следовать за полком или возвратиться на главную квартиру, и прошу быть моим адвокатом, передав ему мои благодарения. Болезнь моя не дозволяет принять ни то, ни другое предложение. Я отправляюсь на некоторое время в Збурьевск по той причине, что не имею сил здесь оставаться… Что я буду делать в глазной квартире, если Князь не может употребить меня в войне. Мое перо слабо и оно ему не нужно… Благодарю вас за кибитку, которую вы мне прислали; принимаю ее сердечно, ибо переезжая к вам я пропал бы от мороза, не зная, где приютиться. Шлю посуду мою и все, что имею, отправляю с офицером в Херсон, чтобы искать денег у жидов, если продовольственная комиссия их не имеет; поелику здешние полки не имеют ни гроша, а деньги нужны для похода…»
Шестого декабря в Збурьевск, куда перебрался бригадир, пришла долгожданная весть: Очаков пал. Разрушенная долгой осадой крепость была взята за час с четвертью. Потемкин высидел свою победу. Но из двенадцатитысячного турецкого гарнизона только четыре тысячи сдались в плен. Оружия взяли столько, что солдаты меняли его на водку и продавали возами. Говорили, что Потемкин снова в тяжких трудах, потому что приходится засыпать амбары жемчугом, золотом и серебром.
Войска спешно откатывались на прошлогодние зимние квартиры. Казаки Головатого зазимовали на Березани в землянках и татарских войлочных юртах. Эммануил остался в Херсоне, а Рибас догнал зимний санный поезд Потемкина под Ольвиополем и вместе со штабом отправился на Север, имея конечной целью Петербург. В Кременчуге в офицерском доме, куда из кареты перенесли бригадира для отдыха, он пил чай с печеньем, когда вошел Базиль и объявил:
– Вас хочет видеть дама. Она настолько хороша, что мне пришла в голову мысль: почему все, что случилось с вами, не случилось со мной?
Это была Катрин Васильчина, новоселицкая устроительница сюрпризов и необычных развлечений. Что она приготовила на сей раз? Катрин вошла, не сняв лисьей шубы, а только распахнула ее, открыв платье зеленого атласа, и присела у постели Рибаса.
– Ах, я кажется не ко времени…
– В сутках нет минуты, когда вы были бы не ко времени, – отвечал больной. – Я рад. Какие у вас новости?