— Светло и радостно только там, где вы, графиня. — Затем обратился к Ланжерону: — Откуда и какими судьбами, граф?
— Он приехал с Рейна, чтобы почитать мне свои чудные стихи, — вместо Ланжерона ответила хозяйка салона.
— Скажу больше! — воскликнул Ланжерон. — Императрица вызвала меня для этого в Петербург.
— Дайте хоть слово сказать адмиралу, — прервала его графиня Ольга.
Рибас знал, что Ланжерон и Ришелье были в войсках коалиции на Рейне, поэтому ответил сентенцией:
— Слова замирают на устах в обществе рейнского героя.
— Хороши же герои, — сказала графиня. — С этими героями, если Пруссия что и готовит против убийц французского короля, так это реверансы.
На Рейне действительно стихли бои, а прусская дипломатия шла на любые условия перемирия с французами, чтобы при готовящемся третьем разделе Польши не остаться с носом, как это случилось при втором разделе.
— Меня лично не столько беспокоят прусские аппетиты, сколько судьба греков и албанцев, брошенных нами после войны, — сказал Рибас. — Они проливали кровь, а теперь на правах беженцев живут повсюду в Европе без крова. Почему бы не дать им возможность селиться в наших южных крепостях?
— Это благородно, — сказал Петр Пален, пожимая руку Рибасу и продолжал: — мы не виделись с вами после Очакова. А теперь оба заняты скучными и сугубо мирными делами. Но скучное и мирное не менее важно, чем захватывающее и воинственное.
— Не только важно, а бывает и не менее опасно, — улыбнулся Рибас, вспомнив, что Пален, прежде чем стать правителем рижского наместничества и генерал-поручиком, проиграл деньги, выданные императрицей на дорогу в Стокгольм, а поэтому отправился туда морем, произнеся знаменитую фразу: «Сама фортуна потребовала от меня смириться с качкой».
Подали кофе и ликеры. Стол сахарно заискрился бисквитами шуазскими, дофинскими и бисквитами с любовными узлами.
— Каково расписание праздников в честь рождения внучки императрицы? — спросил Рибас.
— Увы, празднеств не будет, — вздохнула Ольга. — Скорее, объявят недолгий траур.
— Как?
— Вчера у Павла умерла дочь Ольга, — сказал Пален. — Ей не было и трех лет.
Прежде, чем игроки вернулись к ломберу, Рибас спросил у Палена о Бенигсене.
— Леонтий воевал в Литве и теперь генерал-майор, — сказал Пален.
Графиня Ольга увлекла адмирала в укромный уголок салона и спросила напрямик:
— Осип Михайлович, как бы узнать: окончательно ли Суворов остановил свой выбор на Эльмпте как женихе своей дочери?
— Это можно узнать лишь у его петербургского поверенного — Хвостова.
— Не могли бы вы… — Ольга протянула адмиралу руку, он поцеловал пальцы в перстнях и сказал:
— Для такой женщины, как вы, графиня, можно сделать все, даже не спрашивая причин.
Через день Рибас собирался к Дмитрию Хвостову, но слуга доложил, что дюк Эммануил Ришелье и граф Ланжерон хотят видеть его.
— У Ольги Александровны я не мог вам сказать всего, что хотел, — заговорил с порога Ланжерон. Рибас с удовольствием обменялся рукопожатием с дюком Ришелье, спросил:
— Удалось ли вам после Измаила побывать в Париже?
— Да. Я похоронил отца и занимался делами по наследству. Потом уехал в Лондон, а когда короля арестовали, я снова был в Париже. Аристократы бежали в Кобленц, но я официально обратился к Национальному собранию с просьбой отпустить меня в Россию. И мне разрешили уехать в Петербург.
— А что же с вашим состоянием в Париже?
— Отец оставил мне пятьсот тысяч ливров годового дохода, — отвечал с улыбкой дюк Ришелье. — Но увы, долгов оказалось значительно больше. Правда, у меня оставалась недвижимость, которую Конвент объявил народным достоянием. Я лишился замка на берегу Луары. Земли были проданы. Моя жена Розалия протестовала, но ее заключили в тюрьму. Впрочем, вскоре освободили. Она живет у родственников.
— Но что же теперь? — спросил адмирал. — Каковы ваши планы?
— Мы с Ришелье возвращались в Петербург через Малороссию, — ответил Ланжерон. — И завернули к фельдмаршалу Румянцеву. Его дворец в Тошанах великолепен! Петр Алексеевич устроил в нашу честь бал. Меня лично поразила строгость тамошних дам. О, они весьма строги. Весьма. Но доложу вам, до какого-то определенного момента. Необходимо терпение, и ты сближаешься не с особой слабого пола, а становишься обладателем райского сада с медовыми грушами… Одним словом, фельдмаршал предложил нам вступить в его полки. Мне в кирасирский, дюку — в полк Военного ордена. И если учесть, что тошанские дамы таинственны, а их роскошные сады не объять до конца, то…
— Императрица должна утвердить наше назначение, — закончил за Ланжерона дюк Ришелье.
— Да! — спохватился Ланжерон. — К французам в Петербурге теперь относятся подозрительно. Мы с Ришелье тут, как две белые вороны, да и рады этому: на здешнем снегу мы не так заметны.
Адмирал обещал замолвить за них слово и отправился к Хвостову. Жена его Аграфена Горчакова, племянница Суворова, угощала стерлядью в сметане, а Дмитрий Иванович завел литературный разговор, ругал стихи Державина, посвященные Суворову.
— Александр Васильевич, хоть и не пиит, а стихотворствует лучше! — восклицал Дмитрий Иванович и читал стихи Суворова:
