— Каково? — восторгался Хвостов. — Это пишет воин, знающий дело. А у Державина все звонко, да глупо.
— Скажите, Дмитрий Иванович, а что Эльмпт, он пишет вам?
— Что ни день, то и письмо.
— Хвалит его Александр Васильевич?
— В декабре он определил его единственным женихом Натальи, — ответил Хвостов.
Графиня Ольга встретила это известие без восторга. Спустя четверть часа пригласила его в комнату, где за столом сидел Платон Зубов и что-то писал. Затем он вышел в центр комнаты, заложил руки за спину — звезды на расстегнутом кафтане разошлись в стороны, а кружева под фамильным раздвоенным подбородком блеснули бездной бриллиантов. Рибас коротко доложил о делах на Черноморье.
— Мордвинову я укажу, — сказал Платон. — Вам разрешено брать войска во все работы. Что еще? Какой проект вы подготовили на этот раз? Наш век войдет в. историю, как век проектов.
Рибас подал приготовленные бумаги.
— А если коротко? В двух словах? — попросил Платон.
— В Хаджибее не заселено и четверти всех участков. Прибывают, в основном, купцы. Мастеровых не хватает. Им нужно дать льготы при поселении. У меня в гребном флоте полтысячи вольнонаемных греков и албанцев. В зимнее время им нечем заняться. У многих семьи. И желающих поселиться в Хаджибее достаточно. Дело за средствами.
— Я подумаю об этом, — сказал Платон.
— Льготы привлекут единоверцев из заграницы, — начал было адмирал, но Зубов вдруг спросил о другом:
— Почему, адмирал, у вашего города нет приличного названия? Зачем сохранять турецкое?
Рибас вспомнил, с каким удовольствием Потемкин, осуществляя Греческий проект, называл новые города на греческий манер: Херсон, Ольвиополь, Симферополь… Но угадывая ревность Зубова к прежнему фавориту, сказал:
— Когда я брал Хаджибей, мы искали брод через Тилигульский лиман. Артиллерия там тонула. Приходилось переправлять ее на байдарках. Но пленный татарин показал нам старый греческий брод у самого моря.
— К чему вы клоните?
— На Тилигуле возле Хаджибея еще до рождения Христова была греческая колония.
— И что же?
— Именем греческого поселения было бы прилично назвать город.
— Вот и назовите.
— Увы, за давностью лет никто уже не помнит, как оно называлось.
— Так пусть этим займутся наши бездельники-академики! — воскликнул Платон.
Он подошел к столу, взял исписанный лист бумаги, поморщился: — Мне, помимо прочего, приходится быть в должности свата. Наш Голиаф без ума от Натальи Суворовой. Вот что я пишу ее отцу.
Он передал письмо адмиралу. Итак, Зубовы хотели женить недалекого брата Николая, прозванного Голиафом за физическую силу, на Натали. Жаль двадцатилетнюю Суворочку! Но — решать отцу. Платон в письме высказывал немало похвал Александру Васильевичу и говорил о претенденте на руку Натальи Филиппе Эльмпте, беря в помощницы императрицу: «Всемилостивейшей государыне показаться может необычным, а, может быть, и неприличным, что дочь столь знаменитого российского полководца, слывущего столь привязанным и к вере, и к отечеству своему, отличенная имением и покровительством Великой нашей государыни, выдается за иностранного иноверца».
— Я совсем не знаю старика, — сказал Платон. — Говорят, он с причудами. Как, по-вашему, он примет мое письмо?
— Мне кажется, вполне благожелательно, — сказал Рибас и не ошибся.
Суворов благословил этот брак, а Рибасу писал: «Где бы Вы ни были: в С. Петербурге, Иерусалиме, Пекине или Филадельфии, близ Вас или в отдалении, я, как прежде, верный Ваш слуга и желаю сражаться под началом Вашим… А покамест пусть цветет Ваш Гаджибей, увеличивайте флот, штурмуйте Византийский пролив, как некогда Дунай».
Но умер отец Зубовых, граф Александр Николаевич, и свадьбу отложили.
Рибас ожидал, что объяснение с женой Настей будет долгим и не без упреков, но Настя, когда он вызвал ее на разговор, сказала трезво и твердо:
— Ваш сын — это ваш сын. Заботьтесь о нем. Я никогда не признаю его, даже если у него нет матери. Прошу вас никогда не рассчитывать на мой капитал, который со временем будет принадлежать моим дочерям. И не забудьте обеспокоиться о приданом для дочерей — это дело вашей чести.
Больше она на эту тему не говорила. Нельзя сказать, что их отношения стали натянутыми, нет, они сделались холодны и бесстрастны. В конце февраля чету Рибасов пригласили в Зимний на Малую ассамблею в Эрмитаж. Они поехали в одной карете, но во дворце разошлись по разным кружкам. Настя взяла под опеку рдевшую румянцем Наталью Суворову, которая при приближении рослого гиганта-жениха Николая Зубова начинала заикаться, а ее дуэнья Аграфена Хвостова ничем не могла ей помочь.
