— Я понимаю, ты хочешь обеспечить сына?
— Деньги мы разделим поровну.
Настя не долго думала и, в общем-то, согласилась, не преминув облечь свое согласие в заявление:
— Делай, как знаешь. Мне ничего не нужно.
Рибас поспешил к неаполитанскому посланнику герцогу Серракаприоле и застал его в печали. И было отчего: антифранцузская коалиция распалась, посол Директории в Неаполе требовал от Фердинанда союза против Англии.
— Увы, в Неаполе находится ядро, которое может взорваться каждую минуту, — говорил герцог. — Генерал Бонапарт в Северной Италии зажег фитиль.
— А что Ризелли? У вас нет сведений о нем? — спросил Рибас.
— Из Константинополя он привел в Неаполь несколько вооруженных судов и попал с ними в щекотливое положение. Диего объявил, что прибыл поддержать Фердинанда в борьбе против бунтовщиков. Но время политических процессов над ними прошло. Они подняли головы и добились ареста Ризелли за лжесвидетельства.
«А я невольно способствовал этому тем, что помог получить шкиперу Спарпато открытые листы на свободное плаванье», — подумал Рибас. Но ни радости, ни облегчения от того, что избавился от давнего врага, адмирал не ощутил.
Рибас дважды заезжал к Суворову, но оба раза не застал фельдмаршала в Таврическом дворце, где ему отвели покои. Дежурный офицер говорил, что граф у Хвостова; там указывали на дом зятя — Николая Зубова, а оттуда отсылали на Итальянскую. Виктор Сулин рассказал, что встретили фельдмаршала торжественно:
— В Стрельну, откуда он ехал, выслали парадную Георгиевскую карету. Только генералы составляли его свиту. В Таврическом занавесили зеркала, убрали альков, бросили на пол охапку сена. Говорят, императрица сама приготовила ему чугунок моченой редьки.
«Странно, почему я не могу его нигде застать?» — удивлялся адмирал, и когда на Итальянской в доме графа слуга объявил:
— Вас не велено принимать! — Рибас не поверил, оттолкнул лакея и вбежал в покои графа. Фельдмаршал, обнаженный по пояс, стоял перед бочкой с ледяной водой. Завидев Рибаса, поднял руку в карикатурном приветствии и вдруг воскликнул:
— Истребитель воинства российского явился! Виват!
Изумленный адмирал увидел, что Александр Васильевич опустил в бочку голову, сделал вид, что захлебывается и пускает пузыри, а потом, вскинув голову, закричал;
— Вот как у вас солдаты мрут! Видеть не хочу! С глаз долой!
Он плеснул в сторону Рибаса водой, и адмирал поспешил ретироваться.
В тот же день Рибас послал гневные депеши де Волану и генералу Киселеву и отправил на поправку дел в лазаретах тысячу рублей. Но Базиль Попов, навестивший адмирала, чтобы выяснить условия продажи унаследованного от Бецкого дома, сообщил, что Суворов узнал о посылке тысячи рублей.
— И что же?
— Говорит, что вы за его спиной мертвых желаете деньгами воскресить.
Рибас задумался: «В чем дело? Откуда вдруг такая вражда? Дело рук Мордвинова? Нет, граф ему цену знает. Давно ли Александр Васильевич писал мне искренние и дружеские письма и даже выражал готовность сражаться под моими знаменами?»
— Суворов принял предложение возглавить все войска, дислоцированные на юге, — сказал Базиль. — И не вы один у него на сковороде. Достается всем. Киселева не иначе, как продажной бабой, не называет.
— Но я ему не кадет, чтобы терпеть выволочки! — воскликнул адмирал.
— Да. Но истинная причина перемены к вам Суворова, я думаю, вот в чем, — сказал уверенно Базиль. — Вы вхожи к Платону Зубову. Он к вам благоволит, доверяет во всем. А Суворов теперь с ним в ярой вражде.
— Но ведь они через Николая Зубова родственники.
— Это для графа не причина считать его выскочкой.
— Но разве только сейчас он это понял? Всегда знал, а породниться с ним не побрезговал.
— А теперь он и в грош его не ставит.
На это адмирал ответил довольно жестко и определенно:
— Потемкин был выскочкой более скороспелой, чем Платон, а граф ему чуть ли не до кончины в любви клялся. Дело, видно, не в этом. Фаворит при русском троне останется фаворитом, так тут заведено — власть имеют те, что входят в спальню императрицы без доклада. Платон мой начальник, и я не могу назвать его выскочкой или высказать, кто он есть в истинном свете. Я не фельдмаршал, и десятков деревень, стотысячного дохода и тысяч крепостных у меня нет, как у Суворова. Мне надо о дочерях и о братьях думать. Но такого друга терять жаль. Правда. Скажи я ему все это — он теперь меня и слушать не станет.
— Не сможет, потому что уехал в Тульчин, — сказал Базиль.
С Зубовым во дворце разговор вышел коротким.
— Черноморское правление ставит вам в вину, адмирал, покупку судов, — сказал Платон, облачаясь с помощью двух слуг в тяжелый парадный, схожий с доспехами, сияющий золотом голубой кафтан.
— Я намерен купить еще два судна в Таганроге, — ответил Рибас. — К весне, чтобы исправно возить соль из Тавриды, понадобится не менее шести судов. А военные мои суда ветхи.
— Напишите мне подробно обо всем.
