Конечно, императрице в этом, 1796 году исполнялось шестьдесят семь, но если бы что случилось — фельдъегери понеслись бы во все концы и уж как-нибудь доскакали бы до Одессы. Настораживало иное: шведы на престоле. Настя писала, что молодой шведский король Густав сватался к дочери Павла Александре и Зубов, составив брачный договор, решил добиться для невесты права не отрекаться от православия и даже иметь в Стокгольме часовню и притч. Но главное, Платон показал договор Густаву за час до брачной церемонии, когда придворные и фрейлины, невеста и ее величество ожидали, разодетые к торжеству, а Платон вбегал, что-то шептал Екатерине и убегал, и в конце концов, императрице стало дурно, она упала, ее подхватили и унесли в покои дворца. Оказалось: как ни уговаривал Платон жениха, тот потребовал перемены религии своей будущей сопрестольницы. Свадьба расстроилась. Кутузов сопровождал обиженного шведского короля до границы. С Екатериной случился удар. А на следующий день Платон должен был стать фельдмаршалом.
Что же произошло потом? Народная молва по торговым дорогам и ярмаркам несла весть невероятную: шведы вернулись за невестой с войском!
Размышления Рибаса прервал приход Кирьякова.
— Вы недовольны моей службой, — сказал он с места в карьер. — А я пришел вас известить: Суворов в Одессе!
— Где именно?
— В доме Портария остановился.
Меры, предпринятые Рибасом на оздоровление лазаретов, помогали медленно. В июне Суворов писал Хвостову: «У Осипа Михайловича ныне все еще умирают, 4-я доля против прежнего, а должно быть меньше восьмой. Уповаю на Бога, что все будет скоро и ниже, как то в некоторых полках у меня есть. Впрочем, все у меня экзерцируюца, и многие без поправки. У него ж началось с прилежностью».
Но что оставалось делать, если фельдмаршал прибыл тайно, без уведомлений, как он и любил являться? Собрать офицеров? Выстроить на плацу инженерный отряд? Рибас поскакал наверх, в город, по овражной наносной грязи. Вспомнил: Настя писала, что в Петербурге судачили о весеннем письме Александра Васильевича дочери: оно состояло из двух слов: «Великая грязь».
На подворье Марка Портария, увидев у дома вынесенную мебель, зеркала, адмирал уверился: Суворов тут. Он спешился, привязал коня к нзгородн, шагнул к крыльцу, а в окне мелькнул знакомый хохолок фельдмаршала и через секунду он сам был. на крыльце:
— Что ищете, ваше превосходительство?
— Проезжал и вижу: мебель во дворе. Одно из двух — или пожар, или вы в Одессе.
— Как раз пожар! — воскликнул Суворов, соскочил с крыльца и сел на ступеньку. — Докладывать явились? Я уж все видел. Что скажете?
— Если вы все видели, мне и говорить нечего.
— Хитрец.
— Вами выучен.
— Моей выучке конца нет. На горе град. Грязь. Солдат плохо одет. А вы в Стокгольм лыжи навострили? Знаю. Платон и тут государственный интерес хочет продать.
— Меня он сюда послал, — сухо ответил адмирал.
— Интриги против меня плести? Что я флот ваш не починил?
— Разве вы теперь адмирал?
На крыльце за спиной Суворова появились Марк Иванович, князь Иван Контакузино, боярин Стурдза.
— Разве это по-людски: гостям на крыльце беседовать? — спросил Портарий.
— Осип Михайлович наших щтей есть не станет, — сказал граф.
— Просим в дом, — предложил князь Иван. — А то и султану завтра доложат: фельдмаршал в Одессу приехал, а его на порог не пустили.
— Вот и задумается султан, — засмеялся Суворов. — Если уж Суворова не пустили, то меня, султана, камнями в Одессе закидают.
— Не обессудьте, хозяин тут я, — сказал Портарий. — Так что приказываю: за стол.
— И крепости сдаются подобному ультиматуму, — ответил граф и поднялся.
В довольно узкой комнате на длинном столе адмирал не увидел фельдмаршальских щтей. Белая с вышивкой по краям скатерть сияла блюдами с красным паприкашем, грузными плачинтами, а кавурма из молодого барашка сочно благоухала в глиняной миске. Впрочем, перед графом служанка поставила чугунок с мамалыгой, которую он нахваливал. Трапеза проходила за незначительными разговорами, пока Суворов не сказал Портарию:
