Дело обстояло так. Александр Васильевич написал Павлу, что уезжает в свои кобринские имения и тут же получил отставку. Но вместе с фельдмаршалом из армии пожелали уволиться девятнадцать верных ему офицеров. Тотчас поползли слухи: Суворов хочет взбунтовать войско, восстать и идти на Петербург с армией, чтобы отменить букли и пудру. Нелепость эта обернулась тем, что Репнин нашептал Павлу о письме графа Румянцева, в котором тот, якобы предупреждал, что Суворов готовит бунт. Император повелел Суворова арестовать и сопроводить его в Кончанское.
Рибас написал Суворову сочувственное письмо, но Базиль письмо отобрал, порвал и сказал:
— Арестовывается всякий, кто вознамерился снестись с фельдмаршалом. Его офицеры увезены в тюремный замок Киева.
Кроме того, тотчас, по обыкновению, нашлось много обиженных Суворовым людей. Майор донского казачьего войска обвинил графа в том, что тот присвоил восемь тысяч, отпущенных в полк на продовольствие. Литовский помещик Вельский требовал с Суворова пять тысяч червонцев за разорение его усадьбы в 1794 году. Подал иск на фальдмаршала польский граф Ворцель, а майор Выгановский требовал возместить ущерб за сожженную усадьбу, оцененную в тридцать пять тысяч. Павел назначил следствие. Но некоторые претензии удовлетворял сразу за счет опального графа.
— Он хочет сто разорить, — сказал Рибас.
— Да! — кивнул Базиль. — Но теперь Суворов предупредил: на каждый следующий иск он будет отвечать вызовом па дуэль.
Фельдмаршал жил в Кончанском под надзором, утром и вечером обливался ледяной водой, от заутрени до обедни пел в церкви, ходил без рубашки, одна нога в сапоге, на другой — туфель.
— Не выжил ли он из ума? — качал головой Базиль.
— Напротив! — воскликнул Рибас. — Он знает, что императору докладывают и о том, как он обут, и хоть этим хочет досадить Павлу.
Вернувшись с коронации из Москвы неаполитанский посланник герцог Серракаприола пригласил адмирала к себе, встретил в прихожей и провел в кабинет, где заговорил без обиняков:
— Адмирал, вы человек военный. Подскажите: чем мы можем отсюда, из Петербурга помочь нашему бедному Неаполю?
Еще в октябре 1796 года король Фердинанд вынужденно подписал с Францией договор, по которому обязался быть снисходительным к собственным бунтовщикам. Французский посол в Неаполе Тара стал хозяином положения, добивался от Фердинанда военного союза. Король маневрировал. Но после поражения австрийцев под Риволи от войск Наполеона участь королевства Обеих Сицилии была предрешена: или союз в французской Директорией, или оккупация.
— Но насколько мне известно, — сказал Рибас герцогу, — император Павел хочет быть посредником меж Наполеоном и Австрией. Об этом его просил император Франц Разве Павел не послал миссию Репнина в Берлин для переговоров? Кажется, в ней должны участвовать Михаил Кутузов и посол Панин.
— В том-то и дело! Миссия Репнина отложена! Французы сами заключили предварительный мир с Австрией. Неаполь слаб. Я предвижу кровавые дни. Кто может помочь королевству?
Но что мог ответить адмирал герцогу? Осуществлять постоянное влияние на русского императора? Взывать к его рыцарству? Но если Франция не хочет видеть Павла посредником — желания его неисполнимы. Да и желания эти, как говорят на Руси, вилами по воде писаны: сегодня — Нелидова, завтра — московская юная очаровательница Анна Лопухина…
Рибас свел неожиданное короткое знакомство с российским молодым дипломатом Никитой Паниным — племянником почившего в Бозе создателя так и не воплощенной в жизнь Российской конституции. Он был посланником в Берлине, и Рибас заехал к нему, чтобы узнать о планах своего вчерашнего шефа — Платона Зубова, обитающего в Пруссии. Адмирал застал молодого тайного советника в горе — у Паниных умер сын. Сам дипломат болел. О Платоне Рибас ничего толком не узнал, но посла стал навещать. Разговоры на дипломатические темы, воспоминания — ведь Рибас имел честь давно знать умершего создателя конституции — «е только отвлекли посла от горестей домашних, но и сблизили с адмиралом. Ни сном ни духом адмирал не предполагал, куда могут завести их внезапные приятельские отношения!
— Я надеюсь, — говорил дипломат, — что наш император вернется к конституционным идеям. Теперь ему ничто не мешает сделать это.
— Увы, — отвечал Рибас, — когда в государстве заметной фигурой становится доносчик, пользующийся настроениями монарха, можно ли рассчитывать на конституционный поворот?
— Император давал слово создателям конституции: при восшествии на престол провозгласить ее.
— Это было давно, — стоял на своем Рибас. — Павел-престолонаследник и Павел-самодержец — два совершенно разных человека!
— Но вы знаете, что вдова губернского прокурора Пузыревского сохранила текст «Введения» в конституцию и преподнесла ее Павлу?
— И что же?
— Император дал вдове пенсию. А создателю конституции, моему покойному дядюшке, велел поставить памятник на могиле.
— На могиле! — воскликнул Рибас. — И этим все сказано.
