5 августа состоялось прощание с покойным. У гроба застыл воинский караул. «Церемония прощания с Александром Солженицыным, — говорилось в одном из новостных сообщений, — началась в столице в новом здании Российской академии наук на Ленинском проспекте… Несмотря на сильный дождь, с утра во вторник проститься с Солженицыным пришло
6-го на кладбище Донского монастыря состоялись похороны. Венки прислали почти все посольства, находящиеся в Москве. Средства массовой информации сообщали, что к монастырю пришло ещё больше людей, что народу было так много, что милиция вынуждена была ограничить доступ на кладбище. Земле А.И. Солженицын был предан с воинскими почестями.
Отмечая, что на прощании с писателем «ожидался большой наплыв публики», журнал «Эксперт» в то же время констатировал: «Но большого наплыва не случилось. В зале, где стоял гроб, было просторно, даже пустовато. Люди шли непрерывной чередой, но не помногу — несколько человек в минуту»[163]. Уточняя, «Новые известия» писали, что «в первой половине дня очереди почти не было»[164]. Видимо, именно в это время здесь побывал один из поклонников писателя Леонид Блехер, который затем сделал в интернете следующую запись: «Был на прощании с Солженицыным.
Видимо, только после того, как «организаторы» мобилизовали административный ресурс, «к вечеру очередь всё же выстроилась»[166]. Правда, она не превратилась в поток. Побывавший там Алексей Голубев написал на сайте «Эхо Москвы»: «Народу в Академии наук было совсем немного, жиденькая очередь да репортеры»[167]'.
Попытка установить, что означают звучавшие в тот день по радио и телевидению сообщения о «множестве людей», явившихся на прощание с писателем, привела к тому, что удалось обнаружить только две цифры: «более тысячи»[168]' и «несколько тысяч»[169]. Но что такое даже несколько тысяч на 11-миллионную Москву?
Получается, что о смерти А.И. Солженицына больше скорбел Запад, чем Россия, больше Кремль, чем народ.
Действительно, «страшно умереть не опальным».
А ведь когда в 1994 г. писатель возвращался из-за границы, на всём пути от Владивостока до столицы его встречали толпы поклонников. Только в Москве к его поезду пришло несколько десятков тысяч человек. Почему же они не пожелали проводить своего кумира в последний путь?
Частично ответ на этот вопрос дал В. Войнович: «Я, — писал он о А.И. Солженицыне, — смотрел на него задравши голову и прижмуриваясь, чтобы не ослепнуть. Но вот он стал снижаться кругами и вопреки законам оптики становился не больше, а меньше».
Когда прощались с А.С. Солженицыным, многие называли его великим писателем. С кем только не сравнивали и не сравнивают его, но, наверное, самое лестное для него — сравнение с Львом Толстым[170]. И хотя о «великом писателе» написаны горы статей, книг и диссертаций[171], их авторы почему-то умалчивают, что Нобелевскую премию в области литературы он получил не за литературу, а за «
«Александр Солженицын, — пишет основатель портала «Хронос» Вячеслав Румянцев, — является до такой степени общепризнанным “великим писателем”, что как-то даже рука не поднимается поколебать его мировую известность. Однако все-таки осмелюсь утверждать, что
А вот, что пишет литературовед Г.А. Морев: «Солженицын перестал быть в середине 1960-х годов, с завершением “В круге первом” и “Ракового корпуса”, литератором в традиционном смысле. И “Архипелаг ГУЛаг”, и “Август Четырнадцатого” (как и всё “Красное Колесо”) уже были — каждый по-своему — силовыми акциями, текстами-ударами по СССР»[174]'. Иначе говоря, и «Архипелаг», и «Красное колесо» — это не литература, а политика[175].
О том, как далеко в критической оценке литературного творчества А.И. Солженицына ушла общественная мысль, свидетельствуют публикации B.C. Бушина, который обнаружил, что писатель, известный как «мастер языка», почти всю жизнь не расстававшийся со словарем В. Даля, издавший «словарь языкового расширения», языком, оказывается, владел не безукоризненно[176].
