«Это был, что называется, открытый дом, — вспоминал С.А. Ковалев, — где вечно толклись знакомые, полузнакомые и вовсе незнакомые люди. Мы обычно собирались для составления текстов в большой комнате, где полстены было завешано иконами старинного письма»[1086]'.
«Квартира, — вспоминал А.Э. Левитин-Краснов, — всегда переполненная народом. Проходной двор. И кого здесь только нет: научные работники, дети бывших высокопоставленных лиц, вернувшиеся из лагерей, куда их загнали Сталин и Берия, студенты, приехавшие из провинции, демократические мальчики и девочки со всей Москвы, крымские татары, украинцы, белорусы, евреи всех мастей, со всего Советского Союза, эстонцы, латыши, литовцы. Изредка здесь мелькают немецкие, английские, французские журналисты — и наряду с этим опустившиеся пропойцы, ночующие на вокзалах. Всем одинаковый приём, для всех ласковое слово, ну и чарка водки»[1087].
Однако квартира Якиров была известна в Москве не только как место встреч диссидентствующей интеллигенции. Вспоминая о её посещениях, А. Лавут отмечал, что там всегда можно было получить необходимые «тексты»[1088], т. е. самиздат и тамиздат.
Из воспоминаний Л.Б. Терновского: «Где ещё тогда я мог увидеть всю эту уйму Самиздата, — вольные статьи, размышления, обращения?! Изданные неподцензурно романы Солженицына, книги Замятина, Орвелла, А. Кестлера? И совсем недавние самиздатские творения — “Мои показания” А. Марченко, “Полдень” Н. Горбаневской и первые номера “Хроники”? И не только увидеть, но и взять почитать и дать почитать своим знакомым» — восклицает Л.Б. Терновский[1089].
В начале 1968 г. у П. Якира был произведен обыск, который длился чуть ли не целый день[1090]'. Ю. Ким, сообщивший об этом факте, к сожалению, умолчал о его результатах. Но можно не сомневаться, что от всех самиздатовских публикаций квартира была очищена. Через три года, по свидетельству Л.Б. Терновского, «в январе 72 г. на “Автозаводе” грянул… обыск», «из квартиры увезли
Но и этим не ограничивалось значение квартиры П.И. Якира как диссидентского центра. «На нём, — утверждал Юлий Ким, — лежала очень важная часть этой работы — это связь с иностранцами. Он не боялся, у него было человек пять-шесть иностранных корреспондентов, у него были все
Тайные связи с заграницей имели А.Д. Синявский, Б.Л. Пастернак, М.А. Нарица, В.Я. Таршис, Ю.М. Даниэль, А.И. Солженицын. Однако это были личные связи. То, новое, что появляется в 1966–1968 гг. — это групповые связи. Первоначально в роли таких связных выступали Андрей Амальрика и Павел Литвинов. Осенью 1968 г., заявил позднее на следствии В.А. Красин, он тоже «установил контакты с иностранными корреспондентами» и «до ареста в декабре 1969 г. регулярно передавал им клеветнические документы». «В мае 1969 г. познакомил с иностранными корреспондентами П. Якира, после чего на встречи с корреспондентами ездили вдвоём»[1093].
«В 1969 г., — свидетельствовал В. Красин, — установил контакты с эмиссарами НТС, приезжавшими в СССР под видом туристов и привозившими НТСовскую литературу. Распространял полученные материалы, в том числе программу НТС, содержащую установку на свержение советской власти вооружённым путем. Обращался к приезжавшим с просьбой привозить не любую литературу, а только ту, которая больше всего нужна для распространения, для чего составил рекомендательные списки, содержавшие до 50-ти наименований самых злобных антисоветских произведений. Просил также привозить деньги.
Датируя свое знакомство с П.И. Якиром серединой 1960-х гг., А.Э. Левитин-Краснов писал: «С 1965 года именно квартира Петра Ионовича Якира становится центром демократического движения»[1095]. Это преувеличение. Подобное место в диссидентском движении квартира Якиров заняла не сразу. Есть основания думать, что это произошло примерно в 1968–1969 гг.
«После ареста Л. Богораз и П. Литвинова в августе 1968, — пишут Д.Е. Зубарев и Г.В. Кузовкин, — Я[кир] становится наиболее известной фигурой в правозащитном движении, в особенности — в глазах диссидентов из провинции, а также зарубежных журналистов, с которыми он помногу и открыто общается. В 1969–1972 Я[кир] и его квартира, всегда открытая для визитёров, были символами диссидентской Москвы»[1096].
