А если будет девочка, пусть станет маленькой принцессой. Мы будем расчесывать ей волосы и надевать красивые платья, будем гулять и покупать огромнейшую сахарную вату, читать ей добрые сказки и крутить волшебное кино. Пусть только никогда не знает ни Сиорана, ни Солженицына, потому что эта компания непременно познакомит ее с другой – таких же вонючих, пропавших сигаретами и пивом лузеров, каким был ее папаша. Приведет во мрачные подземелья грязных баров и резких, визжащих звуков, выдающих себя за истину. Пусть лучше радуется солнцу.
Мысли проносятся за секунду. Хочется сказать что-то успокаивающее матери, хочется самому защититься от ужаса. Впрочем, какой защититься! Лишь заслонить рукой. Не видеть, не думать, не знать – это тоже лекарство. Отпускается без рецепта.
Мы поднимаемся на круглую веранду ресторана. Набережная Балаклавы. Здесь всего четыре столика: за одним сидит тихая пара и пьет вино, за другим – двое киношников, хохочут, травят свои байки, жрут в три горла водку. Через две недели здесь побывает премьер-министр России. Довольный, он будет сидеть со своим айпадом на том самом месте, куда сейчас присаживаемся мы. Заказываем суп, костлявую рыбу дорадо, игристое вино севастопольского завода. С высокой веранды открывается вид на бухту. Прекрасный южный вечер! Но я поднимался сюда словно на эшафот. Я знаю, чем он закончится. Не знает Юнна. Счастливая и уставшая, она подмигивает мне, улыбается. Наш отпуск подходит к концу, остается пара деньков. Один из них наверняка на сборы.
Внизу под нами косяки коротких черных рыб, вьющихся возле причала. Полчаса назад Юнне пришла в голову смешная идея кормить их хлебом, и вот мы стояли, наблюдая, как они заглатывает крошки своими черными ртами. Я натужно улыбался и готовился к разговору, который случится здесь.
Пока ждем еду, всматриваюсь в самые далекие огоньки, какие только могу увидеть. Думаю: «Зато сейчас нам точно будет, о чем поговорить». В последние дни мы все больше молчали. Приходили в кафе, обсуждали меню, перекидывались парой общих фраз, как искупались, что купить на ужин. Потом приносили блюда, мы ели их молча. Долго сидели, смотрели вдаль и по сторонам, а встречаясь друг с другом взглядами, улыбались и отводили их. Иногда я говорил:
– Расскажите что-нибудь.
– Особо нечего, – отвечала Юнна.
Однажды я, злой с похмелья, не выдержал и сказал:
– Юнна, не кажется ли вам, что мы в последнее время вообще перестали разговаривать? Сидим и едим, и все время молчим, куда бы мы ни пришли. На море тоже молчим. Да и дома молчим тоже.
Я бы мог открыть книжку на телефоне, но ведь мы пришли вместе. Как-то это неприлично, дико. Подумав это, я с удивлением замечал соседей, людей за ближайшими столиками. Они сидели, уткнувшись в свои устройства, многие целыми семьями – каждый в свое. Помню, подумал: «А может, эти устройства не разделяют семьи, а наоборот – укрепляют их? Так им никогда не скучно. По крайней мере, они не замечают скуки. И не надоедят друг другу».
– Тебе больше не хорошо со мной? – спросила Юнна.
– Нет, в том-то и дело, что это не так, – я поспешил опровергнуть.
– Ну, не говорим. Хорошо же? – пожала она плечами. – Мы ведь отдыхаем.
На какое-то время я успокоился и наслаждался обществом Юнны. «Чего это я, – убеждал сам себя. – Мне хорошо от того, что она рядом. Легко. Спокойно. А что не говорим – так это ты сам виноват. Это все твои дурацкие повести. Раньше ты жил Юнной, ее миром. А теперь ты живешь
Это было почти что правдой. Новые идеи могли посетить в любой момент, что и происходило каждодневно, по несколько раз за день. Они окружали меня, как злые осы, и жалили, отравляя ядом. И никуда от них не скроешься: нужно делать наброски, чтобы не потерять мысль, а за нею приходила следующая, а следующую нужно было развить… Они нарастали как снежный ком, а потерять хорошую идею или фразу было обидно, да что там обидно – непростительно. Я почти что не отмахивался от ос, позволял им жалить себя, и по полдня мазохистски расчесывал раны. Что бы ни говорила мне Юнна, я все равно не слышал ее, погруженный в другую реальность. Так не потому ли она молчит?
– Юнна, – наконец начинаю. – Нам нужно поговорить.
– Да, это я уже слышала. Вот, говорим.
Решаю начать издалека.
– Я написал книгу.
– Книгу? – удивляется Юнна.
– Ну да, – подтверждаю. Это ожидаемо не производит впечатления.
– И ты хотел поговорить об этом?
– Не совсем. Это как отправная точка. Дело в том, что… Я не хотел говорить, в общем, раньше, пока все не готово… Вы бы раздражались, злились на меня, что я занимаюсь глупостью. Но для меня это очень важно. Я всегда хотел стать писателем, только надолго забыл об этом. И, в общем, сейчас захотелось снова.
– Что же, молодец, – только и сказала Юнна. – Когда ты вечером говорил, что работаешь, и я уходила – тогда ты писал?
– Нет. Когда я говорил, что работаю, я работал. А писал, в основном, по утрам. Ну и когда вас не было.
– И что ты теперь будешь делать?
