Слушал я, слушал, и так мне обидно стало. «Как же так, говорю, братцы, столько людей мы уже потеряли, назад пойдем, еще кого-нибудь погубим, и все напрасно? Хоть бы задачу выполнили, так какой-то прок в нашей гибели был. Командир погиб, так разве это причина, чтобы возвращаться. Мое мнение такое: пусть сержант принимает команду, он пограмотнее, карту понимает, и надо брать языка, как приказано».
Сержант, как услышал такое, на отказ: «Ты, говорит, тоже сержант, к тому же возрастом постарше, опытнее, вот и принимай команду. А по карте, если понадобится, я тебе всегда помогу».
«Какое ваше мнение, ребяты? Доверяете? Тем более, что, пока мы тут с вами судим, рядим, возвращаться все равно уже поздно. Вот-вот рассветает, заметит нас фриц, всех положит перед проволокой…» Известно, какая ночь в середине лета: заря с зарею едва не сходится.
«Доверяем, — отвечают. — Веди». Вот я и повел. Первым делом поглубже в лес, чтобы на след не напали. Днем отдохнули, потом вылезли к деревеньке. Домов — раз-два и обчелся, а мотоциклисты нет-нет да пылят к ней. Значит, думаю, штаб какой-то. Как раз то, что нам нужно… Как стемнело, подобрались вплотную, долбанули. Эсэсовцы оказались. За фронтом в тылу стоили, без опаски. В подштанниках из окон сигали. Чистая была работа. Часа через два мы уже обратно к передовой подходили. И тут зацепило меня, но ребяты не бросили, вынесли.
Рокоссовский, как узнал, что вернулись мы, сразу прикатил. Руку пожимал, благодарил. Меня в медсанбат отправляли, подошел: быть, говорит, тебе с этого дня старшиной. Сегодня же приказ, мол, подпишу и к ордену Славы представлю. Молодец, мол, не побоялся принять ответственность.
— Значит, это у вас отметки за разведку? — указывая на шрамы, спросил Иван.
— Нет, потом еще не раз цепляло. Напоследок, осенью, в Восточной Пруссии под осколки попал, там меня и разрисовало.
— Выходит, коренной фронтовик, — заключил, смеясь, Шмаков. — Значит, столкуемся…
— А какое это сейчас имеет значение? — пожал плечами Миша. — Не понимаю…
— Очень большое. Павел Тимофеевич, скажи, есть разница между фронтовиками и теми, кто пороху не нюхал, или нет?
— Есть, ребяты, есть, — кивнул хозяин. Он произносил «ребяты», словно перед ним находились школьники, а не взрослые люди. — Если человек хватил горького, с ним завсегда легче столковаться. Это уж я не раз примечал.
— Правильно, Павел Тимофеевич. Фронтовики — эта связь покрепче иного родства.
— Эдак, эдак, — кивал головой Павел Тимофеевич. — С другим перекинешься словцом и как узнал, что воевал, да еще на одном фронте, он тебе заместо брата. Все готов отдать, последним поделиться…
— Выходит, вы теперь на пенсии?
— В сорок пятом по чистой списали, а пенсия — велика ли? Едва на хлеб-сахар, и то слава богу. Вот и приходится промышлять. Коровенку со старухой держим, огородишко. Так и перебиваемся, особо не бедствуем. Иной раз и поллитру возьмешь, не без того. Старшая дочка и два сына уже отделились, своим домом живут, а меньшие двое еще при нас. Все бы ничего, да сыну одному не повезло: на лесобирже работал и под бревно попал. Помяло, теперь тоже работать не может. Сказали врачи, надо полегче работу искать. Устроился было почтальоном, так у начальника связи свояченица подвернулась, надо куда-то ее воткнуть — выжил парня. Думаю по начальству пойти, пусть устраивают куда-нибудь: не по пьяной лавочке пострадал парень — на службе. В прошлом году начал его корнем отпаивать, вроде бы полегчало, не такие головные боли стали. Хочу на этот раз с собой его взять, может, сам корень найдет. А вы-то когда корневали или впервой идете?
— Я впервые, — ответил Иван. — Хоть бы поглядеть, как другие искать станут, и то ладно.
— Для интересу или как?
— Отпуск у меня. Потом, может, что напишу. Народ этим интересуется.
— Понятно. Ну, ничего, ребяты, ничего. Подфартит, так, глядишь, и вы найдете. Такое дело…
В этот день Павел Тимофеевич так и не собрался. С утра в доме поднялся дым коромыслом: уезжала дочка в город и по такому случаю устроили проводины. Собрался полон дом родни, знакомых.
Иван, Шмаков и Миша заблаговременно убрались подальше от греха на чердак и там отсиживались. Павел Тимофеевич все порывался усадить их за стол и кричал снизу: «Ребяты, ребяты, спущайтесь, пока за штаны не стянул!»
«Ребяты» отмалчивались и слышали, как дочка уговаривает отца:
— Ну зачем это, папа. Люди они городские, может, не хотят, а ты будешь приневоливать.
— Как не хотят? В гостях они у меня или нет? Ребяты! Вот я сейчас их…
Наконец за столом ударились в песни.
— «Шумел камыш…» — усмехнулся Миша. — Значит, все, перебор.
Действительно, внизу пели, кто во что горазд. Потом возникла какая-то перебранка, и Павел Тимофеевич стал выкрикивать:
— Руку на отца подымать, да? Я тебя, сукиного сына, выкормил, выпоил, а ты… Пусти, расшибу! — Ему что-то отвечали, за возней было не разобрать. — Ладно, гад, ломай отцу кости, вяжи… Мерзавцы… Ы-ых!
Возня затихла, гости еще погомонили и гурьбой вывалились за порог.