Поясним, откуда у Полторацкого деньги. Четырнадцать пятьдесят — месячное денежное довольствие сержанта и командира отделения — это так, на сигареты. Основной доход — карасевская получка, которую Гоша полностью изымал. Старшина выдавал карасям на руки шесть рублей в месяц (рубль брал на хозяйственные расходы — ткань для подшивки воротничков, нитки, иголки, мыло, зубная паста, щетка, сапожный крем). Шесть умножаем на двадцать — сто двадцать рублей. Были у Полторацкого и «депозитные вклады». Некоторые караси, получив из дома переводы, вручали Гоше деньги на хранение. Переводы у карасей не отбирались, но черпаки и дедушки постоянно «брали в долг». Долги, за редчайшим исключением, они не отдавали, поэтому с некоторых пор караси стали вручать переводные деньги Гоше, а по мере надобности брали обратно.
Валюкевич со товарищи закупили в магазине, находившемся на территории госпиталя, кучу разнообразной провизии — в основном, сладости. У старшины был кипятильник и поэтому вся палата пила крепко заваренный чай и растворимый кофе. После полуночи Валюкевич вытащил из-под подушки свой кассетник Sharp, купленный в Норвегии во время загранпохода, и врубил гимн Советского Союза (на своем сторожевом корабле старшина отвечал, в частности, за радиорубку, и вся потребная для флотской службы фонотека была у него записана на магнитофонных кассетах).
Потом вся палата отправилась в холл — смотреть традиционный «Голубой огонек» (разрешили смотреть до двух часов, реально смотрели до шести). Под утро Гоша завалился спать.
Дни шли один за другим — тихие, гладкие, благодатные. Гоша стремительно выздоравливал — опухоль проходила, шишки рассасывались, ребра срастались, мошонка вновь приобретала естественный телесный цвет. Полторацкий глотал книги из госпитальной библиотеки, читал свежую прессу, рассеянно слушал треп соседей-мореманов, иногда включаясь в беседу, почти ежедневно из незапертого кабинета Кислицына звонил Немировской по межгарнизонному коммутатору. Наташа волновалась, но Полторацкий ее успокаивал: «Вот увидишь, всего через пару недель приеду как огурчик».
Игорь и вправду заметно поправился, замордовел. Медсестры твердо решили, что Полторацкий — самый симпатичный мужчина в отделении.
Вряд ли стоит говорить, что с отделенческими женщинами Гоша вел себя очень галантно. Особого внимания он удостаивал двух медсестер и одну совсем молоденькую докторшу. Последнюю Гоша одаривал самыми помпезными комплиментами, общаясь с ней, церемонно кланялся, целовал ручку, припадал на колено и цитировал Блока, Есенина и Роберта Рождественского.
Конечно, с прикладной точки зрения Ниночка была бесперспективна — она совсем недавно вышла замуж за симпатичного лейтенанта медслужбы, мужа своего любила, и изменять ему не собиралась (по крайней мере, пока). Но Полторацкому нравилось, как Ниночка смеялась над его пижонским поведением, смущалась от поцелуев, краснела от двусмысленных анекдотов и полупрозрачных намеков, которые изредка подкидывал Гоша — так, на всякий случай. Максимальный физический контакт, который Игорь позволил себе с Ниночкой (помимо упомянутых уже поцелуев) произошел тогда, когда Полторацкий любезно помогал даме снять ее белый халатик. Под халатиком у Ниночки оказалась белая блузка и темно-синяя облегающая юбка «миди».
— Ой, Ниночка, у вас на юбке ниточка! Ой, получилась неожиданная рифмочка! Я уберу ниточку с вашего разрешения?
Полторацкий предельно аккуратно, двумя пальцами, снял ниточку, а потом не вытерпел и дважды стряхнул с выпуклой Ниночкиной попки несуществующую пыль, затем снял волосок с ее плеча и поправил локон.
— Вот так, чудненько! Ниночка, вы сегодня просто королева бала!
Ниночка стояла по стойке «смирно», не шевелясь, ожидая, что будет дальше. Полторацкий с трудом поборол сильнейшее желание сорвать с Ниночки ее темно-синюю юбку, крякнул с досады и тонким голоском пропищал:
— А Валюкевичу сегодня кокарбоксилазу дополнительно прописали! Ох, у него и попка болеть будет!
Ниночка облегченно рассмеялась, Полторацкий — вслед на ней. Возможно, Гоша ошибся в своих расчетах, и Ниночка была гораздо более податливой, нежели он предполагал, но Полторацкий предпочел отнестись к Ниночке «по-братски», чем даже немного гордился про себя.
