Работа в больничке помогала хоть как-то кормить многочисленные семейства, сплошь стариков да малых детей. А дел было много. Прослышав о работе больницы, люди ехали аж из Белой Церкви и Житомира. Кто-то из старинных пациентов Николая Ростиславовича приезжал или приходил, кто как, из самого Киева. Иногда по ночам приходили лесные ребята-партизаны, но это были совсем уж тихие дела, о которые люди старательно молчали.
Лето 1942-го было особенно безрадостным.
Солнце каждый день чертило свой круг в раскалённой серо-голубой вышине, земля по ночам отдавала дневной жар, не принося облегчения ничему живому. Жара, жара, изнуряющая жара.
То было лето большого и решающего наступления. Огромная машина снабжения работала днём и ночью — наступавшие на Дон и Кавказ германские армии требовали свою пищу — железо, бензин и людей.
Но основные потоки зла текли мимо Топорова — нескончаемые составы шли через Усовку, а по шоссе на Киев шли караваны грузовиков и фур. Пыль поднималась до неба. Эту пыль хорошо было видно из Топорова, стоявшего в стороне от шоссе, за полями и узкой полосой леса.
Квартировавшие немцы, совсем молодые ребята, толпами съезжались к чистой, извилистой Толоке, загорали нагишом, стреляя друг в друга косточками черешни, брызгались, ныряли, веселились. Для господ офицеров были обустроены купальни — большие деревянные настилы, где был даже выстроен навес, красиво накрытый белоснежным парашютным шёлком, сюда приезжали купаться лётчики с Усовского аэродрома — транспортники и бомберы.
Но работала не только машина большого наступления, гнавшая припасы на фронт. В обратном направлении, такими же бесчисленными составами, шла пища для тысячелетнего рейха — железо, уголь, дерево, зерно, скот и работники, рабы или польстившиеся на обещания заробитчане.
Как малые струи сливаются в ручьи, а ручьи в реки, так и группки согнанных с окрестных деревень «работников» сбивались в большие отряды, отряды образовывали целые армии рабов в море людского безысходного, тихо воющего горя.
И боже упаси было попасть в это море — человек, как капля, — упасть — пропасть.
Когда поздним августовским вечером Лорка бесплотной тенью вошла в хату, где жили медсестрички, Тася и Катя сразу почувствовали неладное.
— Лора! Боже, Лора, что случилось!? Терезка! Воды!! — забегали девчонки. — Сонька! Неси давай! Да шевелись ты, тетеря!
Лора замотала головой, выхватила из рук Терезы кружку и, обливаясь, начала пить воду. Её руки были ледяные. Она медленно поставила кружку на стол и вдруг, согнувшись вдвое, обхватила голову руками и зарыдала.
— Господи, Лора! Лорочка! Та що трапилось? Что? Да говори ты? Хто? Нiмцi? Не бачите, вона майже непритомна! — кто кричал, а кто и шептал от страха.
— Ой, девочки! — прошептала Лорка. — Девочки мои, девочки!
И опять слёзы брызнули из её глаз.
— Слушай, Лорочка. Лорочка, да скажи ты, не пугай. Что случилось?! Да перестань ты! — Катя обняла её за плечи. — Тася! А ну, уведи этих, нечего им тут уши развешивать!
— Кого — «этих»?! — топнула ногой Соня. — Кого «этих»?! Мы не маленькие!
— Так, Соня. И ты, Тереза. А ну, марш на улицу, марш-марш! Погуляйте во дворе. И тише, чтобы Сергеевна не услышала. — Тася боялась, как бы старушка хозяйка, которую они все называли Сергеевной, не проснулась и не влезла со своим участием в разговор.
Вернувшись в комнатку, освещавшуюся лишь свечой, Тася увидела, что Лора что-то лихорадочно шепчет Кате. А Катя, прижав её к себе, плотно-плотно зажмурила глаза и закусила губу.
— А он и говорит: «Блядь. Сука, не придёте, всех в Нiметчину зразу».
— И что? А кто ещё был?
Тася взяла стул и подсела к подругам.
— Ой, Катюша, Ка-а-атя! — снова слёзы потекли из глаз Лоры. Она застонала и спрятала лицо на Катиной шее, обняв ту, как ребенок.
— Катя, — подала голос Тася. — Куда «придёте»? Кто что сказал?
— Подожди, Тася. Подожди. Видишь, какие дела…
— Да какие?!
— Не кричи, Тася. Не кричи. Сейчас… — Катя замолчала, баюкая прижавшуюся к груди Лору. — Сергея она встретила. Гавриловского. И Валентина. Всех их… — Катя говорила тихо, отрывисто, паузы в её речи ужасали Тасю больше, чем сами слова. — Ну, а те сказали, что, мол, нету больше защитничков, так что, если мы, бляди медицинские, сами не придём ублажать господ офицеров и господ полицаев, то они всех всё равно поймают и…
— Господи! Что — и?
— А то, Тася. Что если все вместе не придём… Ты понимаешь, если все — и Терезка, и Сонька — все не придем, то всех всё равно поймают, всех… снасилуют, а потом — всё равно — в Германию, сразу. А там уже, сама знаешь, домашних — всех.
— Да Терезке ж тринадцать! Соне шестнадцать!
— Знают они, Тася. Знают. И ещё знают, что Николай Ростиславович не поможет, никто не поможет.
— Ой, Тасечка! — подняла голову Лора, её глаза блестели лихорадочно и безумно. — Да я утоплюсь! Жить не буду! Не бу-ду!! Господи, господи ж ты боже ж ты мой! Не буду!
— Так. Ясно. — Тася встала. — Зовите девочек в хату. И ждите меня.
— Ты куда? Тася?! Куда?!!
— Ждите, я сказала. Ждите!
