– Что-то я в вас влюбилась, товарищ участковый, – без тени смущения заявила Галя. От Галиной прямоты парень едва не подавился батоном. А нечего такие огромные бутерброды делать! – Выходите за меня замуж? Ну или куда там мужики выходят, когда к ним тётки с похмелья сватаются?
– Посмотрим для начала, не рецидивистки ли вы. Вдруг опять отжечь соберётесь! Как вообще додумались, не испугались: пораниться могли, деревню спалить!
– Пьяные были, – Галя хлебнула кофе.
– Значит, так, хулиганки, беседу я с вами, считайте, провёл. Большие девочки, всё сами понимаете. А теперь расскажите мне, что за претензии у вас к соседу?
Разговаривали они до тех пор, пока Гале не пришла пора собираться в город. Михаил вызвался подвезти. Свете он дал свой номер телефона и велел звонить в любое время.
– Теперь вы объект, который охраняется государством! – важно произнёс Михаил и улыбнулся. Гале он тоже улыбнулся, но по-другому. И телефон не дал, а наоборот, у неё номер спросил. Сказал:
– Позвоню, уточню: вдруг передумаете и не захотите меня «замуж взять».
Галя тоже улыбнулась – по-другому, непривычно, как никому прежде не улыбалась.
А на участке ещё долго валялся недожжённый желтоватый штакетник. Словно окурки огромных сигарет с фильтром.
Внутренний вакуум Ивана достиг таких пределов, что уже к концу лета в его жизни появилась женщина, разительно отличавшаяся характером от Алевтины. Нашёл он её на сайте знакомств и в первые минуты очного свидания почувствовал себя в обществе Марины уютно и комфортно. Первые же выходные после знакомства они провели вдвоём в Заберезье, а весь период до следующего лета жили совместно в городской квартире.
Марина оказалась до крайности нелюбопытна, прошлым Ивана не интересовалась, деревенских сплетен не слушала, тактично прерывала разговор со всяким, кто пытался очернить её зрелого возлюбленного. За месяцы жизни с Иваном она успела подготовить его к тому, что лето надлежит начать без вражды со Светланой Аршиновой, и даже не так – без вражды с самим собой из-за недоступности соседского участка. О терзаниях Ивана Марине было известно, она их понимала, принимала, но и по мере сил старалась пресечь, делая это мягко, мудро, не раздражающе и ни в коем случае не применяя давления. Иван согласился, что все мечты о чужих сотках существуют только у него в голове, что и собственной земли более чем достаточно и нет никакого смысла ради дополнительных метров – сколько бы их ни было – ссориться с соседями. В общем, казалось, что Марина – это огнетушитель, а заодно и своего рода средство от ожогов для ещё недавно пылавшей ненавистью души.
Иван приезжал в Заберезье на выходные и без опасений – впервые за долгие годы – смотрел на соседский участок. Раньше ему казалось, что он бездействует, вхолостую тратит время, а должен немедленно как-то решать вопрос о захвате собственности Евгения, но Марина убедила, что нет никакого вопроса, а потому и решать ничего не надо.
– Смотри на соседский участок, – говорила Марина, – не как на объект вожделения, а как, скажем, на первую любовь, которой, безусловно, нужно отдавать должное, но точно не стоит посвящать всю жизнь без остатка. Нам с тобой на том свете ни клочка соседской земли не понадобится!
– Вот потому-то мне бы и хотелось заполучить её на этом! – ворчал Иван, но всё же соглашался с Мариной.
Ему действительно стало легче. Марина, кажется, тоже имеет над ним власть, но не такую, как Алевтина. Та могла раззадорить, растормошить, разжечь азарт, втравить в авантюру, Марина же, наоборот, умудряется сгладить все острые углы, смягчить, умаслить, успокоить воспалённое сознание. Марина умеет решать вопросы без козней, интриг и обманов. Наверное, она тоже играет в какие-то женские шахматы, правила которых не были до конца понятны Ивану, но он знал главное: в играх Марины он не пешка, и этих знаний ему хватало сполна.
Ему открылось новое удовольствие: просто приезжать в Заберезье, любоваться природой, заниматься дачными делами!
Иван перестал подходить к Свете с напоминаниями о кровле, спрятал поглубже в ящик стола подложные документы, которые готовил ей на подпись, и, кажется, окончательно выбросил из головы надоевшие мысли.
На шестом десятке он, похоже, впервые влюбился и теперь с изумлением смотрел на того, прежнего Ивана, кричавшего матом и поднимавшего руку на женщин. Некоторые поступки совершаются в пылу и в чаду. Эти поступки – как признания в любви тому, кто не любит тебя в ответ: напористые, тяжёлые, мучительные. Кажется, чем больше наговоришь страстных слов, тем вернее тебя примут, поймут. И с каждым разом слова становятся всё откровеннее, всё более жгучими, пронзительными, и захлёстывающее чувство позволяет прощать самому себе унизительные признания. Но не дай бог услышать или увидеть себя в этот момент со стороны, перечитать послания, однажды протрезвев от чувственного хмеля, – непременно возненавидишь себя за глупость, чрезмерность и невоздержанность.