Джулия задержалась в женском туалете на первом этаже и в первый раз при всех аккуратно накрасила пухлые губы украденной помадой. Причесав волосы, она пошла ждать на улице, усевшись на цепь, ограничивавшую школьную территорию. Холодные металлические звенья впивались ей в тело, пока она покачивалась взад-вперед, думая о том, что она может сказать, чтобы не разочаровать его, чтобы удержать его, заставить прийти снова, взять ее с собой. Она наблюдала, как через одиннадцать минут на стоянку въехал белый «вольво» и из него вылез Питер Горрик. На нем была куртка, какой она раньше не видела, из бежевой ткани с темно-коричневым кожаным воротником. Ее сердце учащенно забилось, когда она встала и пошла ему навстречу, не зная, куда девать глаза, стесняясь его взгляда; он открыто наблюдал, как она проходит разделяющее их расстояние. Когда они встретились, он улыбался.
– Как дела?
– Нормально, – неуверенно ответила она.
– Ты голодная? Хочешь, пойдем съедим по гамбургеру?
– А можно просто покататься?
– Конечно.
Они пошли к его машине, и на этот раз она позволила ему открыть перед ней дверцу. Она скользнула внутрь, в этот его особый мир; пряный запах, присущий только ему, пустая банка из-под кока-колы на полу, груда книг на заднем сиденье, стянутая шерстяным шарфом в черно-белую клетку, – все это было проникнуто каким-то символическим смыслом, который потом, ночью, у себя в комнате она будет бесконечно пытаться расшифровать. Какие книги он читает? Покупал ли он шарф сам или ему подарили? А если подарили, то кто? Он сел рядом и поехал от школы. Снова сухое тепло окутало их, снаружи, за поднятыми окнами все расплывалось и уносилось прочь.
– Что ты хотела мне рассказать? – спросил Питер.
Джулия минуту помолчала.
– Если я вам расскажу, вы напишете об этом в газете?
– А ты хочешь, чтобы я написал?
– Нет.
– Ладно, значит, не буду. Назовем это «задним планом». Это когда кто-то сообщает нам информацию, которой мы не можем воспользоваться прямо, не можем на нее сослаться. Но она поможет расследованию.
– Расследованию? – переспросила Джулия.
Питер откинулся на спинку сиденья.
– Я не буду писать о том, что ты мне расскажешь. Обещаю. – Он свернул на Харкурт авеню и обошел две машины.
– Это насчет Эйли.
– Что же с Эйли?
– Она врет.
Питер глянул на Джулию.
– Что ты хочешь этим сказать – врет?
– Она врет, что была на кухне. Она вышла оттуда как раз перед тем, как все произошло. Она все видела. Видела, как он целился из ружья ей в голову.
Питер сбросил скорость и съехал на обочину. Он выключил зажигание и посмотрел Джулии в лицо.
– Почему же она врет?
Джулия ухватила выбившийся из-под куртки подол своей длинной белой блузки и дергала провисшую нитку, пока она не вытянулась.
– Она не хочет, чтобы он сел в тюрьму. Хочет, чтобы мы снова жили с ним.
– Ты в этом уверена? Ты совершенно уверена, что она лжет?
– Да.
– Откуда ты знаешь? Она тебе говорила?
– Я ее видела. Видела, как она вышла из кухни как раз перед тем, как это произошло.
– Понятно. – Питер отвел глаза, обдумывая услышанное. – Как ты считаешь, она изменит показания? Подтвердит то, о чем ты говорила?
– Не знаю.
Он кивнул.
– Почему ты говоришь мне об этом сейчас?
– Вы сказали, если мне захочется поговорить с вами…
– Конечно. – Он ободряюще улыбнулся ей. – Ты сделала правильно. – Он включил зажигание и выехал на шоссе. Несколько минут они ехали в молчании.
– Вы ездите в Нью-Йорк? – спросила Джулия, когда они развернулись и поехали обратно в сторону школы.
– Иногда.
– Возьмете меня с собой в следующий раз?
Он удивленно взглянул на нее.
– Тебе это нужно, Джулия?
– Да.
Он улыбнулся.
– Посмотрим.
Они въехали на стоянку.
– Она сейчас здесь? – спросил Питер.
– Кто?
– Эйли.
– Нет.
– А где она?
– Она сегодня у подруги.
– Я бы хотел поговорить с ней, – сказал он прямо.
– Нет, – коротко ответила Джулия. – То есть, я хочу сказать, она еще не готова. Я поговорю с ней.
– Ты мне позвонишь?
Она кивнула.
Питер улыбнулся ей, потом протянул руку и осторожно стер с переднего зуба Джулии легкий мазок губной помады.
Джулия смотрела из-за спины Эйли, как та переставляет игрушки на полке над своей кроватью, с глубокой сосредоточенностью передвигает их, медведя сюда, льва – сюда, вот сюда. Больше года назад Эйли, стремясь, в подражание Джулии, избавиться от детства, забросила свои игрушки, запачканные, с вытершимся мехом, тусклыми стеклянными глазками, но недавно заставила Сэнди снова извлечь их на свет, и Джулия теперь часто заставала ее за секретными беседами, которые она шепотом вела то с одной, то с другой игрушкой, и замолкала, как только ей казалось, что их могут подслушать.
Эйли вертела хвост коричневой обезьянки, дергала и укладывала его, пока он не лег аккуратным завитком, как ей нравилось больше всего. Она знала, что Джулия наблюдает за ней, ждет, чтобы начать вечерний урок. Но Эйли не оборачивалась, не хотела давать Джулии возможность вклиниться к себе в душу. Она больше не хотела слушать ничего, что должна была говорить Джулия; она больше не понимала, кому верить, ей было все равно, кто говорит правду.
– Эйли?