Автомобили с детства виделись ей чем-то большим, чем просто груда металла и стекла на четырех колесах, которая, словно вечный двигатель, жрет бензин и еще больше жрет деньги, и очень часто, к сожалению, убивает людей и природу. Машины всегда казались ей таинственными существами со своей душой и характером, а фары всегда напоминали глаза. Вот когда у нее будет собственная машина, они с ней будут одним целым, машина ее не подведет, потому что это будет ЕЕ машина...
С такими мыслями Галка и не заметила, как сначала прикрыла глаза, а через какие-то мгновения и задрыхла. Зато это заметил Костя, хоть и поглощенный дорогой, но обладающий отличными внимательностью и боковым зрением, из-за чего съехал на обочину, остановил машину и перенес спящую сестру на заднее сиденье, где пристегнул и положил ей под голову подушку, которая всегда хранилась в салоне для таких случаев.
На секунду он задержался, засмотревшись с теплой улыбкой на мирно сопящую Галю. Как она все-таки выросла за последние годы. Но для него она навсегда останется его маленькой взбалмошной сестренкой с острым язычком, цепким взглядом темно-серых, таких же как у него глазенок и растрепанной темно-русой косой. Ладно, пускай поспит, она за эти два дня очень устала.
Закрыв дверь, Николин вернулся за руль и вновь повел машину по дороге. Несмотря на усталость, которая на него вновь стала коварно наваливаться, настроение у него было едва ли не более восторженным, чем у Гали, просто он этого не показывал, разве что, возможно, в глазах у него это можно было увидеть – ведь глаза – это все-таки зеркало души.
Практически не признаваясь себе самому в этом, он ждал от этого приезда в Крым, места, которое для него за несколько лет поездок сюда, стало отнюдь не чужим и даже в какой-то степени родным (роднее была только Москва, и то не факт), чего-то такого, чего вообще никогда не было. Экий вы стали романтичный, Константин Максимович, на вас это непохоже! Непохоже. Впрочем, кто это сказал?
Иногда у него складывалось ощущение, что он сам себя не очень хорошо знает, и это некоторое ощущение тайны самого себя ему импонировало – он всегда любил тайны, и в детстве когда-то был серьезно увлечен тем, что всюду делал тайники и прятал там всякие мелочи, которые в представлении ребенка были настоящими сокровищами.
В этот момент из динамиков пошла песня, подходящая под настроение Кости – это вообще был один из его самых любимых артистов, многие его песни как будто отражали Костино мировоззрение, и надо ли говорить, что эти песни были среди его самых любимых треков. И вот одной из таких песен как раз была эта:
“... В тесном уюте домов типовых
Бьется душа, словно в клетке птица.
Но мне по кайфу от мыслей простых:
Что-то должно случиться!
Сегодня я за много лет
Стряхну с души
Похмельный бред.
Сегодня я к тебе вернусь,
Моя неласковая Русь!”.
Русь, пожалуй, в буквальном смысле была тут ни при чем, но это было неглавным. Главным было то, что что-то должно случиться, и это было по кайфу. Что-то должно случиться...
Когда Галка открыла глаза, вокруг была практически одна темнота, горели лишь приборы на панелях возле руля, фонари вдоль дороги да звезды на высоком темно-синем небе. А еще она каким-то образом во время сна переместилась с переднего сиденья на заднее.
- С пробуждением! – раздался голос Кости, который, очевидно, заметил, что сзади кое-кто зашевелился. Голос уставший, но тем не менее с нотками веселья.
- А мы где?
- Да вот в Алушту въезжаем уже, – усмехнулся Николин. – Чуть-чуть совсем осталось.
И правда, через, наверное, километр в глаза посреди ночной темени ударил своей белизной дорожный указатель, на котором черными буквами было написано название города: АЛУШТА. Следом стали мелькать знакомые до боли места – заправка, дорожный круг с кольцом пестрых рекламных щитов, по которому любой навещающий или покидающий Алушту так или иначе проезжал и сворачивал на нужную ему дорогу, и далеко не редко промахивался с поворотом. Вон и автовокзал, вот поворот на улицу Горького, одну из самых главных и центральных в Алуште, которая в итоге упиралась в набережную, вот поворот на выезд из города, на Ялтинское шоссе, а вот Октябрьская улица, что вела в когда-то самый элитный что ли район города, где проживала вся интеллигенция – Профессорский уголок.
Им нужен был поворот на Октябрьскую, в который они научились въезжать с первого раза без промаха за годы своих поездок сюда, и с этой дороги они должны были съехать под прямым углом резко вниз на узкую улочку, петляющую между панельных пятиэтажек и низких частных домиков, чтобы в итоге попасть на такую же узкую улочку и въехать вверх по крутому подъему в простые серые железные ворота, на которых висела скромная табличка “Артиллерийская, 23”.
Вот такой путь они и проехали и, оказавшись в той точке, с которой они должны были подняться, утомленные путешественники увидели в свете фар и одинокого высокого фонаря открытые серые железные ворота с табличкой и человеческую фигуру, от которой тонко вился дым и которая махнула им рукой.
