- Погходи, хлопчик, – поморщился и остановил Дениса дядя Паша, после чего поплелся в сторону сарайчика. – Чай, может быть, и отменяется..., – он скрылся в темени помещения, откуда раздались звуки возни, сдержанный звон стекла и вернулся уже с, очевидно, припрятанными от грозного всевидящего ока Варвары Семеновны тремя стаканами и маленькой бутылкой, о содержимом которой можно было и не думать. – Тут, синки, без бутылки-то и не разбересся.
Костя и Денис переглянулись – оба сегодня и не планировали пить.
- Ну вы шо, за рулем шо ли оба? – похоже, дядю Пашу обидело это колебание молодых людей. – Первачок, свой, хендмейд можно сказать!
- Ладно, я все равно никуда не спешу, – вздохнул Денис.
- Только немного, дядь Паш, – предупредил Костя.
- Та шо тут пить на нас троих?! – вяло возмутился дядя Паша. – По стакашке всего! Щас за закусью на кухню схожу...
- Лидочка, милая, открой нам пожалуйста, – тем временем тщетно пыталась прорваться в номер через закрытую дверь Вика, из-за которой доносились приглушенные рыдания сестры, закрывшей дверь на ключ.
- Мы же поговорить с тобой хотим..., – поддержала Полина, хотя и понимала, что до Лиды им сейчас не достучаться.
- Так, я все поняла! – Галка тут же толкнула незапертую дверь их с Костей номера, и, не останавливаясь, лишь не глядя бросив на свой диван запылившийся пояс от платья, совершенно сейчас ненужный, зашагала широким шагом к балконной двери.
- Галь, что ты хочешь сде.., – попыталась задать очевидный вопрос Поля.
- А вы так и хотите сидеть там под дверью, прекрасно понимая, что она вам не откроет?! – Галя круто повернулась на каблуках к подругам, замершим на пороге, и лицо ее было непроницаемым и мрачно решительным.
- Может, ей стоит побыть в одиночестве? – робко предположила Вика, вспомнив как ей хотелось спрятаться от всех после той истории с нечистым на руку однокурсником Леней.
- Ага, а кто знает, что ей в ее голову по истеричке сейчас взбредет?! – сверкнула глазами Николина, натолкнув подруг на ужасающие, но не лишенные реальности мысли, и, на ходу, снимая и небрежно бросая на пол босоножки, выбежала на балкон.
За ней на балкон выбежала и Женя, умом понимая, что и Галю, в свою очередь, зная ее характер и осознавая рискованность задуманного ею маневра, надо подстраховать.
- Не надо, ма шер, я сама, – коротко бросила Галка, уже ставя ногу на перекладину балконной перегородки. – Лучше скажи им, чтоб ждали у двери.
- Нет уж, и я с тобой! – возмутилась Женя.
- Да стой ты, со мной она.., – проворчала Галка, мысленно убеждая себя думать головой и быть внимательной.
Высота третьего этажа ее не пугала и не интересовала никак, ее целью сейчас был соседний балкон, расстояние между которым и их балконом было длиной с ее, ну навскидку, широкий шаг. Ухватившись за общую на два балкона бельевую веревку, она выпрямилась во весь рост на перегородке и, коротко выдохнув, сделала этот широкий шаг. И тут случилось непредвиденное.
Галя уже стояла одной ногой на металлической перекладине балкона Вики и Лиды, как вдруг ее вторая нога, влажная после пробежки на каблуках в гору по Октябрьке, соскользнула с перегородки и повисла в воздухе. Женя едва не вскрикнула от ужаса, увидев, как пошатнулась подруга и как встрепенулась ее белая в полоску, похожая на парус, юбка. Но слава Богу, Галка уже крепко держалась не за сомнительной надежности веревку, а за металлический, привинченный к стене фонаря, слепивший светом своей мощной лампочки. И, хоть она этого не показала, на секунду ей стало страшно, очень страшно.
- Иди к ним, скажи, чтоб у двери были, – сказала она до сих пор стоящей столбом на соседнем балконе Жене, переведя дух и уже крепко стоя обеими ногами на площадке балкона, ощущая босыми и влажными ступнями прохладу плитки.
Господи, как же больно... Никогда ей еще не было ну настолько херово. Даже казалось, что когда была вся эта заваруха с разводом родителей в Североморске, ей и то было не настолько больно. Как-то в чемпионском сезоне, когда у СКА начался пресловутый и немало потрепавший нервы всем “плановый спад” а она только познакомилась и начала общаться с Галей, та ей показала свое “написанное в истерике” стихотворение, которое начиналось строчками “Почему ж так больно-то мне в сердце, Словно прострелили его насквозь десять раз?”. Что-то теперь подсказывало, что такая боль могла появиться не только от тогдашнего обиднейшего высера московскому Динамо, которое Галик по какой-то своей личной причине люто ненавидела, а вот именно от той херни, что творилась сейчас с ней.
