Саня еще несколько минут так и стоял, как вкопанный, глядя ей вслед, после чего тихо выругался далеко не самыми романтичными словами и со злым лицом уже привычным своим широким решительным шагом отправился в метро – сгустились тучи, и, хоть он и жил относительно недалеко отсюда, возле соседней станции метро, он не решился идти пешком, рискуя попасть под проливной холодный, хоть и обычный для Петербурга весенний дождь.
Вскоре он уже был дома, в относительно маленьком дворике на улице, названной в честь не то какого-то советского ученого, не то еще кого-то. Не обращая внимания на все-таки накрапывающий противный дождь он молча вошел в классическую питерскую темную парадную с разрисованными всякими не имеющими никакой художественной ценности надписями и рисунками стенами, кое-как промытыми полами и сам не заметил, как оказался у входной двери родной квартиры на четвертом этаже.
Родные пенаты встретили Александра привычной тишиной: мама была на работе, сестра еще в школе, а отец, очевидно, куда-то ушел, потому что если бы он был дома, из его комнаты бы орал телевизор. Со вздохом разувшись и сняв куртку в прихожей, наперевес с тяжелым от надоевших учебников рюкзаком Саня двинулся по длинному коридору в сторону своей комнаты, своего маленького мирка, где он скрывался ото всех в тяжелые минуты. В комнате, хоть там и было гораздо меньше вещей, чем обычно, царил бардак: стол завален рисунками, эскизами и прочими бумагами, на пианино у стены разбросаны тетради с нотами, на полу тоже какая-то макулатура, кровать и то вся смятая и незаправленная – утром проспал и, опаздывая в школу, не успел застелить.
Парень горько усмехнулся. Да, а он-то думал, что беспорядок у него всегда от количества барахла, а выходило, что нет. Большую часть вещей они с мамой на каникулах отвезли в их новый дом, небольшой коттедж в паре километров от города, куда они собирались окончательно переехать в июне, когда Ритка сдаст ЕГЭ. Предстоящий переезд не тяготил парня, он даже был рад этому. Мама наконец-то разводилась с несносным отцом-тираном, с которым почему-то не разводилась раньше, хотя отношения между родителями были с самого Саниного детства отвратительными, да и с родными детьми отец никогда не старался быть любимым и любящим папой, поэтому избавление от его общества не могло не радовать.
Правда, ради удобства пришлось допустить в жизни еще одну перемену – после окончания года Саня с мамой планировали забрать документы из школы и перевестись в другую, потому что их новый дом был в другой стороне от Питера. Смена школы, даже перед самой сдачей ОГЭ, тоже не сильно расстраивали парня. Друзей у него в этой школе никогда особо не было – он всегда был одинок, учителя все до единого, кроме исторички, были противны ему, и отношения у него с ними были не ахти какие. Так что в этой школе его ничего не держало. Ну, почти ничего. И вот это “почти” уже год с лишним играло роль ржавого гвоздя с тупым концом, что попал в его сердце и прочно застрял, истязая непрекращающейся ноющей мучительной болью. Впрочем, гвоздь этот не был ржавым, отнюдь, он был новенький и блестящий, да и конец имел вполне острый, а имя у этого гвоздя было не длинное и простое: Лида Литвина.
По иронии судьбы, Саня и Лида, живя возле соседствующих станций метро и учась в одной школе где-то между этими станциями, не были знакомы друг с другом до тех пор, пока их не познакомила посредством контакта их общая знакомая Галя Николина. Началась переписка, во время которой выяснились все подробности, и Лида тогда с несколькими смеющимися смайликами написала: “Вот что значит школа – дальше своего класса ни с кем не знаком”. Поначалу все было очень даже хорошо, в эпистолярном жанре по крайней мере. А впрочем, в жизни тоже было неплохо – обычные приятельские отношения для обоих, до определенного момента, пока они такими виделись действительно обоим...
Тьфу ты, блин, подумал с досадой Саня, и так всю дорогу о ней думал, и тут, лежа на своей кровати и почти засыпая, опять о ней думает! Парню вдруг захотелось музыки, поэтому он достал из кармана свой уже старенький смартфон с разбитым экраном, подключил наушники и включил последний трек, что он добавлял себе в аудиозаписи – песню, которую ему скидывала Галка, каких-то английских рокеров. Эту группу он не знал, он в западном роке вообще плохо разбирался, потому что предпочитал отечественный, и слов и названия песни не особо понимал ибо с английским у него всегда было плохо – что-то там про политику вроде в названии. А, похер, главное, что песня реально берет за душу.
“Open the skies over me
I am waiting patiently
I’ll wait for a sign
As conspiracies unwind
Will you slam shut or free your mind
Or stay hypnotized
When the zetas fill the skies
Will our leaders tell us why
Fully loaded satellites
Trigger nothing but our minds
But I’m waiting patiently
I’ll wait for a sign”
