Он пожал плечами.
— Мне нужна твоя помощь. Хочу разобраться в деле Доброго Пастыря.
— Зачем?
— Это долгая история.
— Перескажи вкратце.
— Дочь старой знакомой снимает телепередачу о родственниках жертв Доброго Пастыря. Хочет, чтобы я помог советом, дал оценку — мол, я же полицейский — и так далее. — Мысль о том, как понимать это загадочное «и так далее» резанула Гурни уже сейчас, пока он говорил.
— И что тебе нужно знать?
— Много чего. Не знаю даже, с чего начать.
Уголок ее губ нервно дернулся.
— Ну уж начни с чего-нибудь.
— С резонанса паттернов.
Она моргнула.
— Что-что?
— Ты сегодня употребила этот термин. А еще он есть в названии статьи, которую ты написала девять лет назад. Что он означает?
— Ты читал статью?
— Меня смутило длинное заглавие, и я решил, что ни за что ее не осилю.
— Господи, какой же хреновый из тебя актер, — Холденфилд произнесла это как комплимент.
— Так расскажи мне про резонанс паттернов.
Она снова взглянула на часы.
— Боюсь, я не успею.
— Попробуй.
— Он связан со спецификой энергетического обмена между ментальными конструкциями.
— Что на языке убогого сыщика родом из Бронкса означает…
Во взгляде ее проскользнула усмешка.
— Это попытка переосмысления фрейдовского учения о сублимации. То есть о том явлении, когда небезопасная энергия — к примеру, агрессия или сексуальные импульсы — намеренно перенаправляется в более безопасное русло.
— Ребекка, для убогого сыщика в отставке это китайская грамота.
— Хорош выпендриваться, Гурни. Ладно, объясню иначе. Без Фрейда. Есть известное стихотворение, где девочка по имени Маргрит грустит, глядя на падающие осенние листья. Оканчивается стихотворение так: «И заплачешь ты сильнее, Маргрит, девочку жалея»[11]. Вот это и есть резонанс паттернов. Сильные чувства, которые испытывает девочка, созерцая умирание природы, в действительности порождены осознанием ее собственной смертности.
— Ты хочешь сказать, что мы можем переносить свои эмоции с одного предмета на другой…
— Даже не осознавая, что наши переживания на самом деле не вызваны тем, что сейчас с нами происходит. В том-то и дело! — заключила она с гордостью первооткрывателя.
— И как это можно связать с делом Доброго Пастыря?
— Как? Да как угодно! Его поступки, его образ мыслей, его язык, его мотивы — все можно объяснить резонансом паттернов. Это дело — один из самых ярких примеров описанного мною явления. Убийство ради великой миссии никогда не оказывается тем, чем выглядит на первый взгляд. Помимо осознанного мотива у убийцы всегда есть иная мотивация, коренящаяся в его давнем травматическом опыте. Внутри у него — море подавленного страха и ярости, вызванных этим опытом. Он ассоциирует этот опыт с теми событиями, которые происходят с ним в настоящем, и чувства из прошлого начинают влиять на его мышление. Мы привыкли думать, что чувства, которые мы испытываем, вызваны событиями, которые происходят с нами в настоящий момент. Когда мне радостно или грустно — мне кажется, это потому, что со мной сейчас происходит что-то хорошее или плохое, а не потому, что часть эмоциональной энергии из вытесненных воспоминаний перенеслась в настоящее. Обычно это безобидная ошибка. Но она вовсе не безобидна, если перенаправленная эмоция — это патологическая ярость. Это мы и наблюдаем у убийц определенного типа, яркий представитель которого — Добрый Пастырь.
— А какой именно детский опыт, по-твоему, подпитывает убийства?
— Скорее всего, травматический ужас перед жестоким и скупым отцом.
— А как ты думаешь, почему он остановился после шестого убийства.
— Ты не думал, что он мог умереть? — Холденфилд беспокойно нахмурилась и посмотрела на часы. — Прости, Дэвид, не могу больше говорить.
— Я благодарен, что ты втиснула меня в свой сумасшедший график. Кстати, а, занимаясь этим делом, ты не беседовала с Максом Клинтером?
— Ха! С Клинтером. Беседовала, конечно. А что с ним такое?
— Об этом я хотел спросить тебя.
Холденфилд нетерпеливо вздохнула, потом быстро отчеканила:
— Макс Клинтер — оголтелый нарцисс, который считает, что все дело Доброго Пастыря вертится вокруг него одного. Плодит теории заговора — совершенно нелепые. Кроме того, он инфантил-алкоголик: в один несчастный вечер разрушил собственную жизнь и жизнь своих близких и с тех пор пытается объяснить это самыми диковинными способами и винит кого угодно, кроме себя.
— Почему ты думаешь, что он уже умер?
— Что?
— Ты сказала, что, возможно, Добрый Пастырь уже умер.
— Да. Возможно, умер.
— А почему еще он мог прекратить совершать убийства?
Она вновь нетерпеливо вздохнула, на этот раз театральнее.
— Может быть, его испугали шальные пули Клинтера, может быть, даже задели. Или у него случился срыв, психотический эпизод. Он мог попасть в психбольницу или даже в тюрьму по какой-то причине, не связанной с убийством. Тут может быть тысяча причин. Но бессмысленно об этом говорить без фактов на руках. — Холденфилд отошла от стола. — Извини, мне пора. — Она коротко кивнула на прощание и направилась к двери в гостиничный холл.
— Может ли у кого-либо быть причина мешать повторному расследованию? — бросил Гурни ей вслед.
