— Тебя волнует то, что Ким сказала о тебе в конце передачи, про твои сомнения в версии ФБР?
— Возможно, это усилит антипатию ко мне агента Траута. Возможно, его самодурские нервы не выдержат и он решит устроить мне какую-нибудь юридическую пакость.
— А можно что-нибудь с этим сделать? Чтобы от него отвязаться?
— Разумеется. Нужно всего лишь доказать, что его расследование — полная чушь. Тогда ему будет о чем беспокоиться и обо мне он забудет.
На следующее утро Гурни проснулся в полвосьмого. Шел дождь, моросящий, но затяжной дождик, который может идти часами.
Как обычно, оба окна были приоткрыты на несколько дюймов. Воздух в спальне был сырой и прохладный. Хотя официально уже час как рассвело, скошенный прямоугольник неба, который Гурни мог видеть с подушки, был унылого серого, как мокрый плитняк, цвета.
Мадлен уже встала. Гурни потянулся и протер глаза. Ему не хотелось снова засыпать. В своем последнем, дурном сне он видел черный зонт. Зонт открылся, словно бы по собственной воле, и превратился в крылья огромной летучей мыши. Потом летучая мышь обернулась черным коршуном, а изогнутая ручка зонта стала крючковатым клювом. А затем, повинуясь странной, иррациональной логике сна, коршун превратился в холодный сквозняк из окон — который своим неприятным дуновением и разбудил Гурни.
Он заставил себя встать, словно чтобы отстраниться от этого сновидения. Потом принял горячий душ, от которого ум проясняется и все видится проще, побрился, почистил зубы, оделся и пошел на кухню пить кофе.
— Позвони Джеку Хардвику, — сказала Мадлен.
Она стояла у плиты и не взглянула на Гурни, поскольку высыпала в кипящую кастрюльку горсть изюма.
— Зачем?
— Он звонил минут пятнадцать назад, хотел с тобой поговорить.
— Он сказал, что ему нужно?
— Сказал, что у него есть вопрос по поводу твоего письма.
— Хм, — он подошел к кофемашине и налил себе чашку. — Мне снился черный зонт.
— Он прямо рвался с тобой поговорить.
— Я ему позвоню. Но… скажи, а чем заканчивается тот фильм?
Мадлен выложила содержимое кастрюльки в миску и отнесла на стол.
— Я не помню.
— Ты подробно описала ту сцену: как за человеком шли убийцы, как он вошел в церковь, а потом вышел, но они не могли его узнать, потому что все, кто выходил из церкви, были в черных плащах и с черными зонтами. Что случилось потом?
— Я думаю, он спасся. Не могли же снайперы всех перестрелять.
— Хм.
— Что не так?
— А если они всех перестреляли?
— Не перестреляли.
— Я говорю «если». Предположим, что они перестреляли всех, потому что только так они могли быть уверены, что убили того, кого хотели. И предположим, потом пришла полиция и обнаружила все эти трупы, всех этих застреленных людей на улице. Что бы подумали копы?
— Что бы подумали копы? Даже не знаю. Может быть, что это какой-то маньяк, который убивает прихожан.
Гурни кивнул.
— Именно. Особенно, если бы в тот же день они получили письмо, где было бы сказано, что верующие — последние твари и автор намерен истребить их всех.
— Но… погоди, — во взгляде Мадлен читалось недоверие. — Ты предполагаешь, что Добрый Пастырь убил всех этих людей, потому что не мог точно определить, кто его настоящая цель? И что он просто стрелял в людей, которые ехали на машине определенной марки, пока не убедился, что нужный человек убит?
— Я не знаю. Но собираюсь в этом разобраться.
Мадлен покачала головой.
— Просто я не понимаю, как… — Ее прервал звонок домашнего телефона у холодильника. — Возьми ты. Это, наверное, сам знаешь кто.
Гурни взял трубку. Это и правда был он.
— Ну что, принял свой гребаный душ?
— Доброе утро, Джек.
— Получил твое письмо — следственную версию и список вопросов.
— И что?
— Твоя мысль в том, что стиль манифеста противоречит поступкам убийцы?
— Да, можно так сказать.
— Ты говоришь, медэкспертиза доказывает, что убийца — человек слишком практичный, слишком хладнокровный, чтобы думать те мысли, которые мы читаем в манифесте. Мой бедный маленький мозг правильно понял?
— Я говорю, что здесь какая-то неувязка.
— Ясно. Это интересно. Но это создает еще больше проблем.
— Почему?
— Ты говоришь, что мотив у убийцы не тот, что в манифесте.
— Да.
— Поэтому жертвы были выбраны по другой причине — не потому, что они злостные владельцы всякой роскоши, алчные ублюдки и достойны смерти?
— Да.
— Значит, этот сверхпрактичный, сверххладнокровный гений имел тайный прагматический мотив убить этих людей?
— Да.
— Ты видишь, в чем тут проблема?
— Скажи мне.
— Если настоящий мотив для выбора жертвы — это не «мерседес» стоимостью в сто тысяч долларов, тогда «мерседес» вообще неважен. Гребаное совпадение. Дэйви, сынок, ты хоть раз такое видел? Это как если бы у каждой жертвы Берни Мейдоффа[13] совершенно случайно оказалась на жопе татуировка с лепреконом. Понятно, о чем я?
— Понятно, Джек. Что-нибудь еще в моем письме тебя смущает?
— Если честно, да — другой твой вопрос. Даже три вопроса на одну и ту же тему. «Все ли убийства одинаково важны? Важна ли их последовательность? Было ли хоть одно из них следствием другого?» Какое отношение к делу имеют эти вопросы?
