— Я всего лишь хотел вам напомнить, что у нас на федеральном уровне есть ресурсы, которых, возможно, нет у вас в Оберне и Саспарилье. И чем яснее становится связь между настоящим убийством и старым делом, тем большее давление на нас всех будут оказывать, призывая расследовать нынешнее дело на федеральном уровне.
— Возможно, завтра так и будет. Но не сегодня. Давайте жить сегодняшним днем.
Траут улыбнулся — так же механически, как до того смеялся.
— Я не философ, лейтенант. Я всего лишь реалист и говорю, каково положение вещей и чем непременно завершится это дело. Вы, конечно, можете это игнорировать до последнего. Но нам прямо сейчас надо обозначить некоторые общие правила и направления взаимодействия.
Баллард посмотрела на часы.
— Прямо сейчас у нас короткий перерыв на ланч. Сейчас двенадцать. Я предлагаю снова встретиться в двенадцать сорок пять и обсудить общие правила и направления взаимодействия, а также текущее положение дел, насколько позволят общие правила. — Она смягчила свой сарказм улыбкой. Кофе и автоматы с едой в этом здании чудовищные. Может быть, гостям из Олбани посоветовать, куда пойти на ланч?
— Не нужно. Мы сориентируемся, — сказал Траут.
Холденфилд казалась чем-то озабоченной, беспокойной. Ей явно было не по себе.
Дейкер выглядел так, словно бы вообще ничего не чувствовал, кроме желания прикончить всех в мире нарушителей порядка — по одному, мучительно.
Баллард и Гурни сидели в закутке, похожем по форме на подкову, в маленьком итальянском ресторанчике с баром и тремя вездесущими телеэкранами.
Оба заказали по легкой закуске и одну пиццу на двоих. Клегг остался в офисе, чтобы следить за исполнением множества задач, поставленных утром. Баллард все время молчала. Она выуживала из салата острый перец и отодвигала его на край тарелки. Найдя и достав последний перчик, она посмотрела Гурни в глаза.
— Скажите, Дэйв. Что же вы, черт возьми, задумали?
— Задайте вопрос поточнее, и я с радостью на него отвечу.
Она посмотрела на свой салат, поддела вилкой один из острых перцев, отправила его в рот, прожевала и проглотила без малейшего дискомфорта.
— Я чувствую, что вы отдаете этому делу много энергии. Очень много. Тут что-то большее, чем желание помочь девочке, увлеченной своей идеей. Так что же? Я должна это знать.
Он улыбнулся.
— Дейкер случайно не говорил вам, что РАМ хочет, чтобы я участвовал в их программе и критиковал неудавшиеся расследования?
— Что-то такое говорил.
— Так вот, я не собираюсь этого делать.
Она посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом.
— Хорошо. У вас есть какой-то иной финансовый или карьерный интерес, о котором вы мне не сказали?
— Нет.
— Хорошо. Тогда что же? Что вас притягивает?
— В этом деле есть дыра — такая большая, что через нее может проехать грузовик. Такая большая, что я из-за нее не сплю ночами. Кроме того, происходили странные вещи, словно кто-то пытался убедить Ким отказаться от проекта, а меня — от участия в нем. У меня на такие поползновения всегда обратная реакция. Когда меня выталкивают за дверь, я еще больше хочу остаться в комнате.
— Я говорила вам о себе то же самое.
Она произнесла это таким спокойным голосом, что было непонятно, то ли она выражает солидарность, то ли, напротив, предостерегает от попыток ею манипулировать. И не успел Гурни понять, к чему же это было сказано, она добавила:
— Но я чувствую, что есть и другая причина. Я права?
Он взвешивал, сказать ли ей правду.
— Есть. Но мне не хочется вам о ней говорить, чтобы не выглядеть глупым, маленьким и обиженным.
Баллард пожала плечами.
— Вечный выбор, правда? Мы можем казаться умными, знающими, крутыми. Или говорить правду.
— Когда я только начал углубляться в это дело с подачи Ким Коразон, я спросил мнения Холденфилд, не захочет ли агент Траут услышать мои мысли об этом деле.
— И она сказала, что не захочет, потому что вы больше не служите в правоохранительных органах?
— Хуже. «Ты шутишь» — вот что она сказала. Такая короткая фраза. И такая болезненная. Наверное, эта причина кажется безумной, но именно поэтому я решил не ослаблять хватки и не отступаться.
— Конечно, это безумная причина. Но зато теперь я знаю, что стоит за вашим рвением. — Она съела второй перец. — Вы все возвращаетесь к этой дыре, потому что она не дает вам спать ночами. Какие же вопросы мучают вас в два часа ночи?
Ему не пришлось задумываться над ответом.
— Главных — три. Во-первых, время. Почему эти убийства начались именно тогда, весной двухтысячного года? Во-вторых, какие линии следствия были прерваны или даже не начаты из-за появления манифеста? В-третьих, почему для прикрытия реального положения дел был выбран именно такой мотив — «уничтожить алчных богачей»?
Баллард подняла бровь, явно готовясь спорить.
— Это если мы допускаем, что у него был иной мотив, кроме того, чтобы «уничтожить алчных богачей». Вы-то привержены этой версии гораздо больше, чем я.
— Вы тоже к этому придете. По сути дела…
