Гурни улыбнулся, не зная, что ответить. Не так уж и часто они с Кайлом разговаривали, хотя после дела Доброго Пастыря больше, чем прежде.
— Может, заглянешь как-нибудь на днях?
— Конечно. Отчего бы нет. Здорово.
— Ты все ездишь на мотоцикле?
— А то. И в том шлеме, что ты мне дал. Твоем старом. Ношу вместо своего.
— А… ну… рад, что тебе подошел.
— По-моему, у нас головы одного размера.
Гурни рассмеялся, сам не очень-то зная, почему.
— Что ж, в любой момент, как сможешь выбраться, приезжай — будем рады тебя видеть. — Он помолчал. — Как учеба?
— Ни минутки свободной, чтения выше головы, но в целом здорово.
— Так ты не жалеешь, что завязал с Уолл-стрит?
— Ничуть. Ну, может, в очень редкие секунды. Но потом вспоминаю, сколько дерьма там шло в нагрузку — Уолл-стрит вымощена дерьмом, — и просто счастлив, что больше во все это не играю.
— Отлично.
Настало молчание, наконец нарушенное Кайлом.
— Ну так я позвоню кое-кому, поспрашиваю, не известно ли чего про Киберцерковь, и дам тебе знать.
— Чудесно, сынок. Спасибо.
— Целую, пап.
— И я тебя.
Закончив разговор, Гурни так и остался сидеть с телефоном в руке, раздумывая о причудливом характере его взаимоотношений с сыном. Мальчику исполнилось… сколько? Двадцать пять? Двадцать шесть? Сразу и не вспомнишь. И большую часть этого времени, особенно последние десять лет, они с Кайлом были… как бы сказать? Не то чтобы совсем чужими — слишком уж это эмоционально насыщенный термин. Отдалились друг от друга? Уж во всяком случае, подолгу не общались. Но когда все же общались, то с неизменной теплотой, особенно со стороны Кайла.
Возможно, объяснение было столь же простым, как и фраза его первой, еще университетских времен девушки, произнесенная ею в момент разрыва несколько десятков лет назад: «Тебе просто не нужны другие люди, Дэвид». Ее звали Джеральдиной. Они стояли возле теплицы в Ботаническом саду Бронкса. Цвели вишни. Начинался дождь. Она повернулась и побрела прочь, а дождь становился все сильнее и сильнее. С тех пор они ни разу не разговаривали.
Гурни посмотрел на телефон в руке. Наверное, стоит позвонить Мадлен, сказать, что он едет.
Голос у нее был сонный.
— Ты где?
— Прости, не хотел тебя будить.
— А ты и не разбудил. Я читала. Ну, может, задремала самую малость.
Его подмывало спросить, не «Войну и мир» ли она читает, — Мадлен читала эту книгу уже целую вечность, и та зарекомендовала себя как крайне действенное снотворное.
— Просто хотел сказать, что я на полпути между Диллвидом и Уолнат-Кроссингом. Буду дома через двадцать минут, даже чуть раньше.
— Хорошо. А что так поздно?
— Был у Хардвика, возникли кое-какие осложнения.
— Осложнения? С тобой все в порядке?
— В полном. Все расскажу, как домой доеду.
— Я уже спать буду.
— Ну тогда утром.
— Осторожнее на дороге.
— Ладно. До скорого.
Он сунул телефон в карман, сделал пару глотков остывшего кофе, выкинул стакан с остатком в урну и выехал на шоссе.
Теперь мыслями его завладел Хардвик. И Гурни не покидало неприятное ощущение, что надо было не слушаться его, а все-таки ехать следом. Конечно, существовал риск, что все пойдет кувырком, одно за другим — перестрелка с нападавшим, выход на сцену официальной полиции, расследование управления касательно Эсти, необходимость умалчивать кое-какие подробности встречи, чтобы не выдать ее, полуправдивые показания, путаница, неразбериха, узлы и хитросплетения. С другой же стороны, была вероятность того, что Хардвик столкнется лицом к лицу — или дулом к дулу — с противником не по силам.
Очень хотелось развернуться и двинуться туда, куда, скорее всего, заведет Хардвика погоня. Но слишком уж много было разных вариантов развития событий. Слишком много перекрестков — и каждый уменьшал шансы угадать верный путь. А даже если каким-то чудом и удастся каждый раз выбирать правильное направление и достичь цели, неожиданное появление стрелка запросто способно создать не меньше проблем, чем решить.
Так он и ехал вперед, раздираемый внутренней борьбой, и наконец добрался до поворота к своему дому. Он вел машину медленно, потому что у оленей водилась привычка неожиданно выскакивать прямо под колеса. Не так давно он сбил олененка, и от этого воспоминания ему до сих пор делалось дурно.
Наверху он притормозил, чтобы дать время дикобразу убраться с дороги, и следил, как тот неторопливо топает в заросли высокой травы на склоне за сараем. Дикобразы пользовались дурной репутацией за обыкновение грызть все, что попадется, начиная с обшивки домов и кончая тормозными трубками у машин. Фермер, живущий чуть ниже по склону, советовал отстреливать их, как только заметишь. «Проблем от них масса, а толку никакого». Но Гурни на такое не хватило бы духу, да и Мадлен не одобрила бы.
Он снова завел машину и уже собирался свернуть на поросшую травой дорогу к дому, как взгляд его привлек отблеск — в окне сарая: яркое пятнышко света. Сперва Гурни подумал, что в сарае не выключен свет — может, Мадлен забыла, когда последний раз кормила кур. Но лампочка в сарае была тусклой и с желтым оттенком, а этот свет — резким и белым. Пока Гурни вглядывался, свет засиял ярче.
