— Хрень, которая обойдется тебе очень дорого.
Клемпер покачал головой, словно притворяясь, что не понимает.
— Просто удивительно, сколько всего попадает на видеозаписи в наши дни, — продолжал Гурни. — Иной раз выходит очень неловко. Но бывает, что и везет, — тогда есть способ свести ущерб к минимуму. Об этом-то я и хотел поговорить — как свести ущерб к минимуму.
— Не понимаю, о чем ты, — громко и четко произнес Клемпер: явно на случай, если его сканер все-таки не обнаружил какое-нибудь записывающее устройство.
— Просто хочу ввести тебя в курс дела и рассказать о том, как продвигается апелляция Кэй Спалтер. — Гурни говорил ровным, будничным тоном. — Во-первых, у нас достаточно доказательств касательно… давай называть их «погрешностями»… в ходе первоначального следствия, чтобы ее приговор наверняка отменили. Во-вторых, мы сейчас на развилке — в том смысле, что надо выбрать, как именно представлять эти «погрешности» в апелляционном суде. Например, свидетеля обвинения, который опознал Кэй как персонажа, которого видел на месте преступления, могли уговорить лжесвидетельствовать… или же он мог заблуждаться, как случается со свидетелями сплошь и рядом. Любовнику Кэй могли сказать, что единственный способ не угодить в главные подозреваемые — это сделать главной подозреваемой Кэй… или же он мог прийти к этому заключению самостоятельно, как это бывает со многими людьми в его положении. Следователь по делу мог сокрыть видеодоказательства и проигнорировать все прочие линии расследования из-за недопустимой связи с дочерью жертвы… или же он мог просто слишком поспешить с выводами насчет преступника, как с детективами тоже случается нередко.
Клемпер снова угрюмо уставился в пол.
— Все это чушь, сплошь догадки.
— Суть в том, Мак, что каждую «погрешность» следствия можно описать в терминах либо преступления, либо невиновности — по крайней мере, пока недвусмысленное доказательство недопустимых отношений не попало не в те руки.
— Вздор. Опять одни догадки. Гипотезы.
— Отлично. Тогда давай — чисто гипотетически — допустим, что у меня имеются неоспоримые доказательства этих самых недопустимых отношений: в самом что ни есть убедительном цифровом виде. И допустим, я хочу получить что-то в обмен за обещание никому их не показывать.
— А зачем ты мне-то об этом говоришь?
— От этого зависят твоя карьера, пенсия и свобода.
— Какого хрена ты тут несешь?
— Мне нужна видеозапись из магазина электротоваров на Экстон-авеню.
— Понятия не имею, о чем ты.
— Если бы я получил от какого-нибудь анонимного отправителя то недостающее видео, я охотно исключил бы из апелляционного процесса кое-какие доказательства, чреватые кое для кого неминуемым крахом карьеры. Кроме того, я охотно отложил бы на неопределенный срок свой план предоставить те же доказательства следователю по особо важным делам из нью-йоркской полиции. Чисто гипотетическая сделка. Просто джентльменское соглашение, основанное на взаимном доверии.
Клемпер засмеялся — а может, просто хмыкнул — и невольно передернул плечами.
— Дурдом. Мелешь вздор, точно психопат какой-то.
Он посмотрел на Гурни, но встречаться с ним глазами не стал.
— Бредятина. Фантастическая бредятина.
Он резко поднялся и двинулся к ближайшему выходу, чуть пошатываясь и оставляя за собой едкий запах пота и алкоголя.
Дорога домой стала для Гурни путешествием в бездны тревоги. Он объяснял это свое состояние эмоциональным срывом, который часто наступает после напряженной встречи.
Уже на последнем отрезке дороги, на подъезде к сараю, ему вдруг пришло в голову, что причина может быть и другой: шаткость его предположений — не только касательно Клемпера, но и всего дела в целом. Если слабой стороной Клемпера было слепое желание верить в вину Кэй, то не является ли его, Гурни, слабой стороной столь же слепое желание верить в ее невиновность? А вдруг они с Клемпером в равной степени слепы и не могут разглядеть какого-то более сложного сценария, где Кэй исполняет роль, о которой ни один из них не догадывается?
И почему Клемпер пьян? Напился ли он еще на работе? Или приложился к бутылке в машине по пути к «Риверсайду»? Оба варианта означали, что либо он живет сейчас в огромном напряжении, либо у него серьезные проблемы с алкоголем. И то, и другое потенциально делало Клемпера совершенно непредсказуемой, даже взрывоопасной частицей общей головоломки.
Первое, что заметил Гурни, обогнув сарай, так это отсутствие машины Мадлен на обычном месте возле дома — а следом всколыхнулось смутное воспоминание, что сегодня очередное заседание какого-то из ее комитетов.
Войдя на кухню, он сначала даже обрадовался, что Мадлен нет: это избавляло его от необходимости срочно решать, о каких подробностях встречи с Клемпером рассказывать, а что следует утаить. Это также означало, что у него есть время заняться своими делами, без помех расставить по местам разрозненные куски головоломки, принесенные этим длинным днем.
