Похоже, Паникос относился к хризантемам — а может, ко всем цветам или вообще ко всему, что напоминало ему о Флоренсии, — с любовью на грани ненависти. Однако это еще не могло объяснить, зачем его понесло на ярмарку. Была, конечно, и вторая возможность, куда более пугающая. Крупные общественные мероприятия — заманчивые места для диверсий.
Возможно ли, что первый раз Паникос ездил на ярмарку, чтобы как раз подготовить почву для такой вот диверсии? А именно — мог ли он нашпиговать тут все взрывчаткой? Уж не являлся ли взрыв палатки фонда лишь преамбулой?
И нужно ли Гурни немедленно поделиться этим вероятным сценарием со службой безопасности ярмарки? С отделом полиции Уолнат-Кроссинга? С бюро криминальных расследований? Или на попытки объяснить, почему этот сценарий столь вероятен, уйдет слишком много времени? В конце концов, если его догадка верна и если их ждет именно такое развитие событий, к тому моменту, как он все расскажет и сумеет убедить в своей правоте служащих, будет уже слишком поздно даже пытаться что-то предотвратить.
Каким нелепым ни казался этот вывод, но Гурни решил, что единственный возможный вариант сейчас — действовать в одиночку. И главной задачей было опознать Питера Пэна — задачей практически невозможной. Однако выбора не оставалось.
И Гурни ничего не оставалось, как пробираться сквозь толпу, разглядывая людей и используя рост как первый критерий отбора, вес как второй и черты лица как третий.
Когда он шел по следующей аллее, всматриваясь не только в каждого прохожего среди текучей толпы, но и в каждого покупателя в каждой палатке, у каждого лотка, ему в голову вдруг пришла ироническая мысль: главный плюс самого ужасного сценария, сводившегося к тому, что Питер Пэн явился на ярмарку, чтобы разнести ее на куски, — состоит в том, что сейчас-то он и сам здесь. А пока он здесь, его можно поймать. Не успел Гурни как следует помучиться скользким вопросом морали — на какие человеческие жертвы и разрушения он готов ради того, чтобы добраться до Питера Пэна, — как позвонил Хардвик. Сказал, он у главных ворот, а где встречаться будем?
— Встречаться нам ни к чему, — возразил Гурни. — Порознь мы большую территорию охватим.
— Отлично. Тогда что мне делать — высматривать коротышку?
— Ну да, руководствуясь тем, что помнишь по видеозаписям. Обрати особое внимание на группки детей.
— С целью…
— Он ведь хочет выглядеть как можно безобидней. Взрослый ростом в пять футов выделяется из толпы, а ребенок такого же роста нет, поэтому велик шанс, что он попытается притвориться ребенком. Лицо выдает возраст, так что, думаю, он придумает какой-нибудь способ замаскироваться. Многие дети сегодня разрисовывают лица — так что это решение напрашивается само собой.
— Допустим, но зачем ему приставать к какой-нибудь компании?
— Опять же, чтобы не выделяться. Ребенок, который держится сам по себе, привлекает больше внимания, чем в группе с другими детьми.
Хардвик вздохнул, вложив в этот вздох максимум скептицизма.
— По-моему, сплошное гадание на кофейной гуще.
— Не спорю. И вот еще что. Исходи из предположения, что он вооружен — и ради всего святого, не недооценивай его. Помни, он жив и здоров, а множество тех, кому не повезло с ним пересечься, мертвы.
— А если я его засеку, какой план действий?
— Не выпускай его из виду и звони мне. И я тебе, если что, позвоню. Тут уж надо будет друг друга прикрывать. Кстати, после твоего последнего звонка он цветочный ларек взорвал.
—
— Похоже на взрывное устройство малого радиуса поражения. Скорее всего, примерно как в Куперстауне.
— А почему цветочный ларек?
— Я, Джек, не психоаналитик, но цветы — особенно хризантемы, — похоже, для него много значат.
— Ты ведь знаешь, что их тут в народе называют «мамками»?
— Ну да, но…
Ответ его прервала серия трескучих взрывов, при первом же звуке которых Гурни инстинктивно присел. Звучали они откуда-то сверху.
Торопливо оглядевшись вокруг, он снова поднял телефон к уху — как раз вовремя, чтобы услышать возглас Хардвика:
— Боже! А сейчас-то он что взорвал?
Ответ явился через долю секунды повторной серией взрывов и раскрасившими ночное небо полосами света и россыпью разноцветных искр.
— Фейерверк! Да это ж просто фейерверк!
— Фейерверк? Какого черта? Четвертое июля было месяц назад.
— А я почем знаю? Просто так устроили.
Прозвучала третья серия — громче и с большим треском.
— Уроды, — пробормотал Хардвик.
— Ну да. Ладно, пора заняться делом.
Хардвик несколько секунд помолчал, а потом резко сменил тему.
— Так что ты думаешь насчет Йоны? А то ты мне ничего так и не ответил. По-твоему, я прав?
— Что за убийством Карла стоит именно он?
— Ему же от этого сплошная выгода. Сплошная. И согласись, он скользкий тип.
— А Эсти что по этому поводу думает? Согласна с тобой?
— Нет, черт возьми. Она подозревает Алиссу. Убеждена, что вся эта история — месть Карлу за то, что он ее изнасиловал, хотя твердых доказательств нет, сплошь голословные утверждения, через Клемпера. Кстати о Маке Мудаке — надо мне сказать Эсти, что он дал дуба. Зуб даю, она на радостях в пляс пустится.
