— Все самое страшное, что только можно себе представить. Я же говорил, атмосфера в лагере была скверной и до исчезновения парня, а уж потом пошло-поехало. Россказни некоторых мальчишек, да и кого-то из родителей просто в голове не укладывались.
— Например?
— Все, что в голову взбредет, чем страшнее, тем лучше. Что пропавшего мальчишку на самом деле убили. Что его принесли в жертву сатанисты. Что его утопили, разрубили на маленькие кусочки и скормили койотам. И тому подобная чушь. Ходила даже история, что какие-то пацаны, как раз из тех, что были паршивыми овцами, вбили себе в голову, что паренек был
— Просто потому что он был геем?
— Геем? — Блумберг покачал головой. — Какое слово, а? Как будто это какое-то особенное, счастливое состояние. Лучше бы называли их чертовыми извращенцами — так точнее.
Гурни стало нехорошо от мысли о том, что пережил тот мальчик в лагере, где самый авторитетный взрослый так к нему относился.
— Полиция отработала все эти жуткие версии?
— Ничего из этого не вышло. На эту тему ходило столько безумных легенд, что уже ни одна из них не выглядела правдоподобной. У подростков очень изощренное воображение. Мое мнение? Я согласен с полицией — думаю, что он сбежал. Нет никаких доказательств, что произошло что-то страшное. Только все эти сплетни. А сплетни, они как электричество. Опасная штука.
— Значит, сплетни уничтожили лагерь?
— И поставили крест на его могиле. Следующим летом у нас было занято меньше трети коек, и половина ребят уехали до конца смены. Сплетни вернулись, как инфекция. Лагеря просто не стало. Чертовски жаль.
— А про паршивых овец — вы не помните имен?
Блумберг покачал головой.
— Лица помню, а вот с именами беда. Кажется, у них были какие-то клички. Но опять же, я не помню.
— А имя мальчишки, который пропал, вы помните?
— Ну, это легко. Оно столько раз всплывало. Скотт Фэллон.
Гурни записал имя.
— А кто-нибудь расследовал пожар в главном здании, который уничтожил картотеку с именами и адресами?
— Ага, расследование, которое привело в никуда.
— Но несмотря ни на что, вы остались здесь. Переделали лагерь в коттеджный поселок. Вы, должно быть, очень привязаны к этому месту.
— Лагерь «Брайтуотер» был когда-то волшебным местом. Счастливым местом. Я стараюсь об этом не забывать.
— Вы молодец. А как идет дачный бизнес?
— Бизнес — дерьмо. Но выживаем.
Гурни улыбнулся и протянул Блумбергу карточку с номером телефона.
— Спасибо, что нашли для меня время. Если вы вдруг вспомните что-то еще, какие-то события, может, имена или клички, пожалуйста, позвоните мне.
Блумберг, нахмурившись, смотрел на карточку.
— Вас зовут Гурни.
— Так точно.
— Не как корову?
— Нет, не как корову.
По пути обратно на Волчье озеро Гурни пытался соотнести новую информацию от Мо Блумберга со всем тем, что уже было ему известно.
Гомофобия явно была общим знаменателем, и ему не терпелось узнать, не вылезла ли она в разговоре Хардвика с детективом из Тинека.
Он съехал на обочину, достал мобильный и набрал Хардвика.
Тот сразу поднял трубку, что было хорошим знаком.
— Ну что, орел?
— Просто любопытствую, удалось ли тебе встретиться с человеком из Тинека?
— Удалось, посидели, поговорили. Если вкратце, он по горло сыт политикой в этом деле.
— Политикой?
— Какие-то непонятные приказы сверху. Приказы серьезные — нужно их выполнять, но в то же время довольно неоднозначные. Ясно одно: они спускаются с верхних слоев атмосферы, от тех, кто твою карьеру одним щелчком пальцев может спустить в унитаз, как дохлую муху.
— И что твой новый друг обязан делать, чтобы избежать судьбоносного щелчка?
— Держаться в стороне, подальше от минного поля, и поверить, что дело под контролем у надежных людей.
— И снова это минное поле.
— Чего?
— Фентон сказал мне, что я как слепец на минном поле.
— Приятно, когда все на одной волне.
— А он не знает, в чьих надежных руках находится дело?
— Ему намекнули, что про этих людей даже заикаться не стоит.
— Слышу отголосок предостережений Робин Вигг. Как ты думаешь, что вообще происходит?
— Хрен его знает. А парень в Тинеке знает только, что ему не положено что-либо знать, говорить или делать. И его это страшно раздражает.
— Его раздражение может сыграть нам на руку.
— Я тоже об этом подумал. Я сказал ему, что нам бы очень хотелось узнать бывал ли Бальзак в лагере «Брайтуотер», не было ли у него предвзятого отношения к геям, а также не был ли он в прошлом знаком с Голлом, Хораном или Пардозой.
— И?
— Он сказал, что будет счастлив нам помочь и выяснит все, что сможет, главное, чтобы никто об этом не узнал. Я его успокоил — сказал, что с радостью сообщу, что это дело развалил я, и запихну его в задницу этим ребятам из верхних слоев атмосферы.
— Думаю, ты растопил его сердце.
— Посмотрим, какую информацию он для нас раздобудет. А ты-то доложи, как прошло твое свидание с Мо.
— Он рассказал, что то лето, когда Пардоза ездил туда, было жутким. Пропал один из мальчишек. А потом ходили слухи, будто его убили за то, что он был геем. Но проблема в том, что нет никаких доказательств.
