Вспоминала, как впервые увидела его, вот там, где летняя танцплощадка, как влюбилась, как долго это скрывала, став ему верным другом, советчиком и «жилеткой» во всех любовных неудачах.
Как однажды он пришел с бутылкой вина, как говорил о своем невезении с девушками, как поцеловал ее. Тогда-то все и случилось.
Утром пили кофе, Юлька сгорала от стыда, висело тягостное молчание.
– Ну, чего ты, – он осторожно коснулся ее руки. – Хочешь, пойдем, поженимся.
И поженились. Повесили замок на дерево любви и верности, выбросили ключ.
Юля летала. Муж стал центром ее вселенной, ради семьи она от многого отказалась, стала его половинкой.
Семь лет. Всякое было. Он винился, обещал, говорил, что не может без нее. Прощала.
Вчера вечером он объявил, что любит другую, больше не может выносить рядом с собой такую амебу, как она. Он уходит навсегда. И ушел, забрав все вещи, хлопнув дверью.
Бессонная ночь. Слезы. Потеря смысла жизни.
31 декабря. Утро. Дорога на работу. И зачем только согласилась подменить коллегу?
В школе Юля подавала большие надежды, окончила с отличием. Красный диплом престижного вуза. Почему она вернулась в родной городок, где работа – продавец да парикмахер? На этот вопрос она и сама ответить не могла.
Устроилась в администрацию, в управление градостроительства. Начальница, Антонина Михайловна, Юлю любила и готовила в свои приемники. За год до ухода начальницы на заслуженный отдых, Юлька нырнула в семейную жизнь с головой. Ушла из управления в дежурно-диспетчерскую службу. Там работа – сутки через трое, больше времени для семьи, быта и любимого мужа.
Пора: городские часы показывали без четверти восемь. Поднялась со скамейки, прошла мимо аллеи Славы, пересекла площадь Влюбленных, с красавицей-елкой посередине, поднялась на крыльцо и решительно открыла дверь.
Вахтерша баба Вера приветливо улыбнулась.
– Доброе утро, Юленька.
Баба Вера, соседка, знает ее с самого детства. Бабу Веру трудно обмануть. Юля опускает пониже голову, скрываясь от ласкового, но пронзительного взгляда.
– Здрасьте, – затаив дыхание, роется в сумочке, ищет ключи проскакивая мимо.
– Я попозже стол накрою, зайду, шумну тебе, – баба Вера провожает взглядом, едва покачивая головой.
Только закрыв за собой дверь кабинета, Юлька выдыхает и смотрит в зеркало. Красные от слез глаза опухли, волосы растрепаны, блузка помята.
– Нужно умыться и привести себя хоть в какой-то порядок.
Телефон трезвонит, нарушая все планы.
– Отрубили свет, а у нас утка в духовке. Бардак!
– Кошка залезла на дерево. Помогите!
– Не туда попал. Извините.
– Пожар!
– Громко поют соседи и мешают спать. Разберитесь!
Баба Вера зашла ближе к вечеру, когда волна звонков и обращений схлынула. Следующая накроет позже, с девяти до одиннадцати.
– Давай хоть поедим. Я оливьешку настрогала, холодца принесла.
Юля есть не хочет, но обидеть милую бабулю не может. Накрыли здесь же, в кабинете. Баба Вера ни о чем не спрашивала, хотя явно догадывалась о бушующей внутри трагедии. Юля это ценит и очень благодарна. Меньше всего ей хочется, чтобы кто-то лез в душу.
– А знаешь, давно, когда я еще молодой, да глупой была, – Юлька любила баб Верины рассказы, они пропитаны простой житейской мудростью.
– Чего лыбишься, и я была юной, – усмехнувшись и махнув рукой, она продолжила.
– Был у меня ухажер. Ну как ухажер. Любила я его шибко, а он – грудь колесом, ходит, девок перебирает. До меня очередь дошла. На танцах приглашает, до дому ведет. Я уж и замуж собралась за него. А мать моя против. Ты, говорит, в своем уме? Глаза-то разуй. Хочешь всю жизнь сопли на кулак мотать? Отходила меня полотенцем, да на танцы не пустила. Ох и злилася я на нее! Ведь мой милый с тех танцев-то за другой волочиться начал. Сердечко мое прям на куски разрывалось. Тоска мертвой хваткой в меня вцепилась.
Сдерживать слезы Юля больше не могла. Уткнувшись в баб-Верино плечо, рыдала и рассказывала все как есть.
Что любила и никогда не чувствовала себя любимой. Про то, как боялась людской молвы и терпела. Про измены, про боль и лопнувшее терпение. Про стеб над любым ее желанием. Про бесконечную критику. Про то, что он не хотел детей, говорил, что для себя надо жить, а она, дура, соглашалась.
Баба Вера гладила ее по голове, слушала и принимала.
Когда слезы и слова иссякли, Юлька посмотрела бабульке в глаза:
– Я не знаю, как мне дальше жить.
– Моя ты милая, – каждая морщинка вокруг ее глаз говорила о понимании и бессилии. Ну чем тут поможешь? – Слушай, а давай погадаем? – баба Вера наклонилась к самому уху:
– Я ж гадать умею, духов слышу, с самой молодости со мной такое. Вон Тимофеевне чего нагадаю – сбывается.
Юля долго смотрела ей в глаза и молчала. Баба Вера не торопила, не уговаривала.
– А чего, давайте, Новый год же! Вот только на звонки кто отвечать будет…
– Да моя ты наша, – засуетилась баба Вера. – Я только руки твои посмотрю, да с духами поговорю. Они-то и скажут, что делать, чтоб сердце успокоилось, да счастье пришло. А на телефон я щас Серегу кликну. Позвоню, он парень хороший, не откажет.
