Статья эта, конечно, не решала спора между классиками и романтиками и не давала никакого определения двух боровшихся тогда литературных тенденций, но в основных своих мыслях она была необычайно ясна, проста и верна, так как на свете, действительно, есть только одна истинная поэзия – общечеловеческая и вечная. Эта простая мысль мелькала у многих из современников Рылеева, – у всех, кто был одарен настоящим художественным чувством, но никто не выразил ее так просто, так общепонятно.[498]
Художественное чутье и было единственным критерием, которым Рылеев стремился руководствоваться в своих суждениях о современных ему литературных новинках. Мы говорим «стремился», так как это не всегда ему удавалось.
Его свободному суду мешали в данном случае две глубоко в нем коренившиеся симпатии. Он, во-первых, был большой патриот и, кроме того, любил в искусстве общественную тенденцию.
Любовь к народному, самобытному заставила его быть несправедливым к писателям, у которых самобытность органически сливалась и сочеталась с иноземным влиянием, как, например, у Жуковского. Сначала он ценил Жуковского очень высоко, называл любимым сыном Феба, счастливым властелином сокровищ языка, поэтом «возвышенного»,[499] но затем он изменил о нем резко свое мнение и писал Пушкину: «Неоспоримо, что Жуковский принес важные пользы языку нашему; он имел решительное влияние на стихотворный слог наш – и мы за это навсегда должны оставаться ему благодарными, но отнюдь не
В этих словах слышен и голос патриота, которому неприятно, что иноземная туманность заволакивает нашу словесность, а также и голос поэта с общественной жилкой – который сердится на то, что мечтательность и неопределенность в мыслях и чувствах мешают писателю трезво и определенно относиться к окружающей его действительности.
Те же опасения патриота и гражданина сквозят и во всех суждениях Рылеева о Пушкине. С Пушкиным он сошелся очень скоро и сердечно, и был пленен его талантом. Называл его и «чудотворцем», и «гением» и неоднократно признавался ему в самой нежной любви. На правах этой любви он и предостерегал его от подражания и от соблазна тратить свой талант на незначащие, пустые темы, которые мало способствуют пробуждению в читателе сознательного отношения к жизни.[501]
«Пушкин! – говорил он ему, – ты приобрел уже в России пальму первенства: один Державин только еще борется с тобою, но еще два, много три года усилий, и ты опередишь его. Тебя ждет завидное поприще: ты можешь быть нашим Байроном, но ради Бога, ради Христа, ради твоего любезного Магомета, не подражай ему. Твое огромное дарование, твоя пылкая душа могут вознести тебя до Байрона, оставив Пушкиным. Если бы ты знал, как я люблю, как я ценю твое дарование!»[502]
На мысль, что Пушкину грозит опасность со стороны Байрона, Рылеева навели поэмы его приятеля, в которых не без основания он почуял не русские мотивы. К этим поэмам он отнесся холодно, и только одни «Цыгане» его согрели. Он поздравлял Пушкина с этой поэмой, говорил, что она оправдала его мнение о его таланте, что он (Пушкин) идет шагами великана и радует истинно
Странным может показаться это увлечение «Цыганами» и «Братьями-разбойниками», если вспомнить, что и в этих поэмах байроническое настроение Пушкина достаточно заметно; но это недоумение рассеется, если принять во внимание, что сравнительно с «Бахчисарайским фонтаном» и «Кавказским пленником» в этих поэмах присутствовало больше национального самобытного колорита, так как и каторжник, и цыган были нам более близкими родственниками, чем черкес и татарин.
Любовь к национальному в содержании должна была бы, кажется, заставить Рылеева понять и оценить «Онегина», но именно это произведение Пушкина менее всего нравилось Рылееву.
«“Онегин”, сужу по первой песне, – писал он Пушкину, – ниже и “Бахчисарайского фонтана” и “Кавказского пленника”». Не знаю, что будет “Онегин” далее: быть может, в следующих песнях он будет одного достоинства с Дон-Жуаном; чем дальше в лес, тем больше дров, но теперь он ниже “Бахчисарайского фонтана” и “Кавказского пленника”. Я готов спорить об этом до второго пришествия».[504]
