Но это лишь минутное колебание. В общем Рылеев не любил минорного, ноющего мотива. У Байрона он учился мужеству и гражданской доблести, а не хандре и человеконенавистничеству, как многие из наших тогдашних байронистов. Английский бард был для него не мрачным гением и певцом сатанинской гордости – он был символом свободы, певцом воскресшей Греции, «светилом века, смерти которого рады одни лишь тираны и рабы»:
Бодрое негодование – вот в сущности основной мотив всей лирики Рылеева за эти годы, причем бодрость остается неизменной, а негодование все больше и больше возрастает по мере того, как мы приближаемся к роковому моменту.
Сначала в этой лирике заметна лишь общая морально-общественная тенденция. Поэт начинает ставить себе строгие требования, как писателю, и как-то боится отдаться тем чувствам, которые «певцу» обыкновенно столь свойственны, т. е. любви и всякого рода нежным волнениям. Мы могли заметить такие опасения еще в тех стихах, которые Рылеев писал в Малороссии. К 1821 году эти тревоги поэта, кажется, разрешились в твердое убеждение, что его муза не должна служить ничему иному, как только «общественному благу»:
Но с той минуты это благо становится очень ревниво: оно не терпит в своем соседстве других чувств, иногда самых законных. Любовь к жене, даже в минуту, когда эта любовь может спасти поэта от пагубного увлечения, – и та должна быть подавлена. Рылеев пишет своей подруге жизни:
