И как после всего, что выстрадано и передумано, не испугаться грядущего, не застыть в ужасе перед призраком близкой и безвестной смерти и не задуматься над тем, во что раньше безотчетно верил?
Кто читал записки декабристов, тот вспомнит, как некоторым из них приходили мысли, очень схожие с мыслями Войнаровского, и сколь часто в заточении они спрашивали себя – как спрашивал и Войнаровский:
Над всеми этими намеками и параллелями читатель 1825 г., конечно, не задумывался. Поэма Рылеева приобрела особый смысл лишь после 14 декабря, когда все могли подивиться его пророческому дару предвидения; вероятно, в силу этого она и подверглась цензурным преследованиям.
Но и помимо этих аналогий, которые получили свой смысл значительно позже, основная мысль поэмы могла еще до 14 декабря возбудить бдительность цензуры[551] и, по свидетельству самого Рылеева, цензура, действительно, несколько ощипала «Войнаровского»,[552] и поэму напечатали с пропусками, которые, однако, были восполнены в ходивших по рукам списках.[553]
Основная мысль поэмы на первый взгляд не заключала в себе ничего либерального; она была скорее патриотическая. При всех своих симпатиях к Войнаровскому автор остался на стороне Петра и восстание и измену Мазепы считал государственным преступлением. Чтобы убедить в этом читателя, он и предпослал своей поэме «жизнеописание Мазепы», составленное Корниловичем. В этой биографии Корнилович, отдавая должное таланту Мазепы, не признавал в нем защитника вольностей малороссийских; его измену он объяснял, как расчет личных выгод и указывал на его личное мелочное честолюбие. Биограф отказывался признать в предательском сердце Мазепы любовь к родине. Рылеев, по-видимому разделял этот взгляд Корниловича, потому что в своем предисловии к поэме писал: «Считаем за нужное напомнить, что в поэме сам Мазепа описывает свое состояние и представляет оное, может быть (!), в лучших красках; но неумолимое потомство и справедливые историки являют его в настоящем виде: и могло ли быть иначе?.. Для исполнения своих самолюбивых видов Мазепа употреблял все средства убеждения. – Желая преклонить Войнаровского, своего племянника, он прельщал его красноречивыми рассказами и завлек его по неопытности в войну против великого государя – но истина восторжествовала, и Провидение наказало изменника».
Были ли эти слова написаны для цензуры[554] или во взгляде Рылеева на Мазепу, действительно, не было единства, но только в самой поэме, всякий раз, когда речь заходила про Мазепу, автор отдавался не историческим воспоминаниям, а порыву собственных гражданских чувств, и патриотизм переходил в либеральный пафос. С этим пафосом Мазепа говорил, например, Войнаровскому:
