Через месяц пребывания на гауптвахте Клеопина перевели в Петропавловскую крепость. В цитадели Петра и Павла было хуже – хлеба и каши давали вволю, но ни солонины, ни чарки уже не полагалось. Вместо нар, пусть жестких, но чистых – прелая позапрошлогодняя солома. Стены, покрытые инеем, зарешеченные окна без стекол, в которые тянуло холодом Финского залива. Попытка заткнуть окна соломой привела к тому, что в полутемной камере стало совсем темно.
Убивала скука и холод. Книг или журналов не выдавали. Да и читать в темноте было бы сложно. На прогулки не выводили. Пока был один, пытался мерить шагами камеру, коротая время и греясь, но скоро появились соседи и «гулять» стало негде. Среди сокамерников было несколько малознакомых полковников, один престарелый генерал, с десяток статских чиновников и пара персон купеческого вида.
Один из заключенных, – владелец трактира, оказался в крепости за то, что не захотел бесплатно выставить вино нижним чинам Преображенского полка. Теперь трактирщик переживал за жену и троих детей. Второй был известным судовладельцем, в вину которому было поставлено то, что он приютил в своем доме двух корнетов из Конной гвардии. Офицеров удалось переправить в Москву, но на спасителя донес собственный приказчик. Теперь Иуде отошел и дом в столице, и судоверфи в Петербурге, ибо, как решило Временное правительство, имущество «врагов революции» переходит в собственность «лояльных» граждан.
В баню не водили. Белье, поддетое под мундир, почти сопрело, став пристанищем для вшей. Мундир и шинель, служившие матрасом и одеялом, истерлись. Блестящие некогда эполеты потускнели, а золотая нить начала крошиться.
Вонь, холод, недоедание – это не самое страшное. Гораздо хуже была полная неопределенность и новости, которые приносили с собой «свежие» арестанты. Штабс-капитан узнал, что уже на другой день после мятежа чернь ринулась грабить богатые дома. Крестьяне из окрестных сел приезжали обозами, забирая все, что понравилось. От пожара выгорела почти вся Галерная улица, в том числе и дом, где Щербатовы снимали этаж. Увез ли Харитон Егорович семью из петербургского имения в Череповецкий уезд, неизвестно.
По всему Петербургу не осталось ни одного целого кабака. В винном погребе братьев Конделакис дорогое вино черпали ковшами, шапками и вонючими сапогами. «Угоревших» выносили из подвала и складывали прямо на улице. Напрочь выгорели казармы лейб-гвардии кавалергардского полка. Команда нестроевых, не успевшая скрыться, была переколота штыками, а тела брошены на лед Невы.
Клеопин, слушая рассказы, был рад, что не увидел зимней Невы, заполненной раздетыми и разутыми трупами. Только в феврале «озаботились» – продолбили лёд и заложили фугасы.
Целую неделю город был в руках черни. Только благодаря решительным действиям подполковника Батенькова, сумевшего собрать отряд из старослужащих и унтер-офицеров гвардейских полков, удалось покончить с грабителями и мародерами. Однако в последние дни не то что обыватели, но даже офицеры боялись выйти на улицы, где свирепствовали разбойничьи банды.
Вести были страшные. Но для сидевших в тюремной камере хватало собственных переживаний, сводивших с ума. Спасало одно – надежда. Надежда на то, что рано или поздно все закончится.
С другой стороны, человек привыкает ко всему. Даже к тюремной камере. Когда караульный сказал: «Штабс-капитан Клеопин, извольте на выход!», Николай поначалу растерялся и слегка испугался. Куда на выход? Зачем? Мало бы кто признал в грязном оборванце блестящего офицера лейб-гвардии. Прапорщик Завалихин, открывший рот, чтобы прикрикнуть на караульных – кого, мол, притащили, присмотревшись, все-таки понял, что бородатый и вонючий мужик не кто иной, как нужный ему арестант.
– Садитесь, господин штабс-капитан, – вежливо предложил прапорщик, указывая на тяжелый табурет, вмурованный в пол. Не удержавшись, добавил: – А вид у вас не очень-то соответствующий чину! И пахнете вы словно золотарь.
Присаживаясь, Николай мрачно посмотрел на прапорщика, но промолчал. В сущности, тот прав.
– А почему вы на меня так смотрите? Чем недовольны? – спросил прапорщик, демонстративно вытащив платок и приложив его к носу. Определенно, этот любимчик Бистрома ему не нравится!
– Знаете, прапорщик, – заметил Николай, которому допросчик понравился еще меньше. – Посидите с мое, так и вы будете… не комильфо!
– Надеюсь, Клеопин, этого не случится, – важно заметил Завалихин, доставая из шелкового (трофейного!) портфеля бумагу и карандаш. – Честный человек попасть в тюрьму не может!
Клеопин с сомнением покачал головой:
– Знаете, прапорщик, а ведь я имею право вызвать вас на дуэль.
– ?? – вытаращился допросчик.
– Вы поставили под сомнение мою честность, – пояснил штабс-капитан. – Впрочем, не пристало заключенному обижаться на тюремщика.
– Господин штабс-капитан, – сквозь зубы проговорил прапорщик, – извольте взять свои слова обратно. Я не тюремщик, а гвардейский офицер.
