Самочинные профосы заходили сквозь оцепление, вытаскивая оттуда мужиков, подводили к козлам и ставили так, чтобы задница торчала вверх. Ну, а чтобы мужички не брыкались, их крепко вязали за ноги и за руки, пропустив веревки под бревнами. Крестьяне, не понимая серьезности момента, посмеивались, переговаривались с соседями. Вообще, чувствовалось, что народ-то непоротый! Да и кто будет пороть государственных крестьян? Сами они парывали пастуха за потраву или там парня, что не хотел жениться на обрюхаченной девке.
– Ваше Превосходительство, – обратился к Каховскому один из самодеятельных палачей, повышая его в чине. – По голой али по одетой жопе бить-то будем? И пороть-то чем? Розог нарубить али палок?
– Пороть – по голой. Бить – шомполами, – кратко и весомо распорядился Каховский. Подумал и добавил: – Всыпать каждому по двадцать шомполов!
Профосы прошлись вдоль рядов, задирая на головы мужиков полы их рубах и спуская штаны и скоро площадь украсилась забавнейшим зрелищем – пятнами мужицких задниц, белевшими на грязном фоне. Только никто не улыбнулся. Даже бывалые солдаты вздыхали и прикидывали, что удар стального шомпола стоит десятка двух шпицрутенов. Бабы и ребятишки выли. Одна из бабенок бросилась на штыки, крича: «Пожалейте тятьку, ироды! Семьдесят лет старику! Не позорьте на старости лет!» Потом заорала на самого Каховского: «Что же ты делаешь, барин? Позору не оберутся мужики, коли их по голой жопе выпорют. Мы даже пастушка так не парывали! Гад ты и змей подголодный, а еще генерал!»
Каховский кивнул, и дерзкая бабенка оказалась на козлах, рядом с мужиками. Один из унтеров вопросительно глянул на начальство.
– Десять, – скупо сообщил полковник. Потом уточнил: – По голой. Чтобы языком не молола. В следующий раз – язык будем вырывать.
Унтер радостно задрал подол рубахи. Посмеиваясь, пошлепал по круглой заднице, приговаривая: «Эх ты, дурочка. Вишь, зад-то какой да ладный. Могла бы его и по-другому ублажать, а не железкой. Ладно, может после порки чего да и останется».
Баба извернулась и плюнула в мерзавца. Тот заржал еще громче.
– Приступайте, – скомандовал Каховский.
Под глухие стоны и кряхтенье мужиков, слезы и крики женщин палачи вытащили из ружей шомпола и принялись бить крестьян. На десять профосов выпадало сорок три мужика и одна баба. Итого – на каждого по четыре задницы. Пороли бережно, без оттяжки. Следы, разумеется, останутся. Да и сидеть мужики не смогут недели две. А вот если бы с оттяжкой, так от железного шомпола мясо до кости бы отлетало!
Женщина переносила порку терпеливее, чем мужики – не стонала и не кряхтела. Только губу прикусила так, что из уголка рта потекла кровь. Но удара после пятого изловчилась и попыталась пнуть своего мучителя. Метила в то самое место, которое больше всего берегут мужчины, но пятка только скользнула.
– Ах ты, сучка! Ну, сама напросилась! – злобно прорычал унтер, принявшись бить не плашмя, а кончиком шомпола, отчего первый же удар рассек плоть не хуже иного клинка, а кровь и ошметки плоти полетели в разные стороны.
Войдя в раж, профос сбился со счета, нанося удары.
– Будя, – сурово сказал сослуживец, оттаскивая унтера. Потрогав бабу, равнодушно сообщил: – Запорол ты ее до смерти. Вон, не дышит уже.
В общей суматохе никто не обратил внимания на запоротую бабу. Каховский же, получив доклад от унтеров, что пейзане перепороты, деловито сказал, обращаясь к рыдающим бабам:
– Женщины, вы видели, что ваши мужья, братья и отцы страдают. Если не хотите, чтобы они страдали дальше, то сейчас же должны вернуть все украденное. Даю вам на это, – достал он красивые золотые часы и потряс ими перед бабами, – ровно полчаса. Если не принесете – будем пороть дальше!
Бабы, девки, старухи и дети развернулись и резво побежали по домам. Не прошло и десяти минут, как на площади выросла груда, куда были свалены посуда, одежда и обувь. Постельное белье соседствовало с сельскохозяйственным инвентарем, а напольные часы – с хомутом. В кучу стаскивалась и мебель. Четверо ребятишек покрепче тащили пианино. Уж на кой она понадобилась пейзанам, черт их разберет!
– Все?! – грозно спросил полковник. – Врете, сволочи. Не все притащили!
– Так ведь барин, не только мы брали, – принялась объяснять какая-то баба. – Из Хонькова и Петриневки тоже брали. Они и коней свели, и птицу и коров!
– Ладно, – примирительно сказал Каховский. Потом, обернувшись к солдатам, скомандовал: – Поджигай!
– Как – поджигай? – не понял пожилой фельдфебель, попавший в «штрафники» за грубость к офицеру.
– Мы что, с собой это все потащим? Пусть видят, что нам важно не барахло, а закон и порядок. Поджигай!
Фельдфебель посмотрел на кучу добра с сожалением. Но все же слишком давно он был крестьянином, чтобы жалеть о такой утрате. Поэтому, отыскав в груде какую-то книжку, разодрал ее и стал высекать огонь. Листы бумаги нехотя занялись огоньком, а потом вспыхнули. Фельдфебель умело «кормил» разгоравшееся пламя книгами, потом – ножками от стульев.
Подождав, пока пламя разгорится ярче и охватит всю кучу, Каховский скомандовал:
– Отряд, в походную колонну стройсь!
