«Странностям» и «чудачествам» Григория Волконского успешно противостояла его жена Александра Николаевна (1756–1834). Основываясь на материалах семейного архива, ее правнук С. М. Волконский утверждал: «Дочь фельдмаршала князя Николая Васильевича Репнина, статс-дама, обергофмейстерина трех императриц, кавалерственная дама ордена Св. Екатерины первой степени, княгиня Александра Николаевна была характера сухого; для нее формы жизни играли существенную роль; придворная дама до мозга костей, она заменила чувства и побуждения соображениями долга и дисциплины… этикет и дисциплина, вот внутренние, а может быть, лучше сказать, внешние двигатели ее поступков»{307}. Обладая житейской опытностью, практичностью, редким даром ладить с властями предержащими, она пыталась привить эти качества своим детям — сыновьям Николаю, Никите и Сергею и дочери Софье. Правда, удавалось это далеко не всегда.
Вполне удавшейся — по меркам того времени — можно считать жизнь лишь старшего из ее сыновей, Николая Григорьевича (1778–1845). «Будучи по фамилии князем Волконским», он в 1801 году получил Высочайшее повеление «называться князем Репниным» — «чтобы не погиб знаменитый род»{308}. Как и его отец, князь Репнин всю жизнь посвятил военной службе: участвовал практически во всех войнах начала XIX века, в 1813–1814 годах исполнял должность военного губернатора Саксонии. С 1816 по 1835 год он — малороссийский военный губернатор.
Николай Репнин слыл в обществе либералом, славился гуманностью (ему, например, принадлежала инициатива выкупа из крепостной зависимости актера М. С. Щепкина), пользовался уважением современников. Он был признанным авторитетом и для младшего поколения семьи Волконских. «Брата я почитаю себе вторым отцом, и ему известны все мои мысли и все мои чувства», — писал Сергей Волконский в 1826 году, уже после своего осуждения{309}. Правда, в отличие от отца, Николай не был замечен в «странностях» и «чудачествах».
Зато склонность к ним в полной мере унаследовала сестра декабриста Софья Григорьевна (1785–1868) — та самая, в честь которой в Оренбурге пылали фейерверки. В 1802 году она вышла замуж за близкого родственника, одного из самых влиятельных военных Александровской эпохи Петра Михайловича Волконского. С 1813 по 1823 год князь Петр Михайлович занимал пост начальника Главного штаба русской армии, в ноябре 1825-го император Александр I скончался в Таганроге на его руках. При Николае I П. М. Волконский был назначен министром императорского двора и уделов, стал генерал-фельдмаршалом. Естественно, что при обоих «венценосных братьях» Софья Волконская ни в чем не знала нужды.
Однако среди современников она славилась прежде всего крайней скупостью: «…ходила она грузным шагом, и так как она всегда носила с собой мешок, в котором были какие-то ключи, какие-то инструменты, то ее приближение издали возвещалось металлическим лязгом. Скупость ее к концу жизни достигла чудовищных размеров и дошла до болезненных проявлений клептомании: куски сахару, спички, апельсины, карандаши поглощались ее мешком, когда она бывала в гостях, с ловкостью, достойной фокусника»; «в своем доме на Мойке княгиня сдавала квартиру своему сыну. Сын уехал в отлучку — она воспользовалась этим и сама вселилась в его комнаты. Таким образом она ухитрилась в собственном доме прожить целую зиму в квартире, за которую получала». При этом она была способна и на неожиданную щедрость: «бранила горничную за то, что та извела спичку, чтобы зажечь свечу, когда могла зажечь ее о другую свечку, а вместе с тем, не задумываясь, делала бедной родственнице подарок в двадцать тысяч».
Софья Волконская была одержима страстью к путешествиям, на омнибусе проехала всю Европу. «Однажды ее там на омнибусе арестовали, потому что заметили, что в чулках у нее просвечивали бриллианты; она подняла гвалт, грозилась, что будет писать папе римскому, королеве нидерландской… Она действительно состояла в переписке со всей коронованной и литературной Европой». «Впоследствии, когда появились железные дороги, она ездила в третьем классе и уверяла, что это “ради изучения нравов”».
«Однажды, — пишет С. М. Волконский, — уезжая из Италии в Россию, Софья Григорьевна поручила своему брату Николаю сундук с некоторыми ее вещами, которые она с собою не брала, и просила сохранить до ее возвращения. Сундук этот, в течение многих месяцев переезжавший с места на место… пришел в такую ветхость, что, наконец, надо было его вскрыть: в нем оказались дрова»{310}.
