В январе 1826 года, за пять дней до ареста Волконского, его жена родила сына Николая. Роды были трудные, и родные, опасаясь за ее здоровье, долго скрывали от нее правду о том положении, в котором вдруг оказался ее муж. Однако, узнав ее, Мария Волконская решила разделить с мужем тяготы ссылки и, несмотря на протесты родителей, в ноябре 1826 года была уже на Благодатском руднике.
Когда она приехала, Сергею Григорьевичу стало лучше — но лишь на некоторое время. Вскоре после приезда Мария Николаевна сообщала родным мужа, что «он нервен и бессилен до крайности», «его нервы последнее время совершенно расстроены, и улучшение, которому я так радовалась, было лишь кратковременным»; что он изъявляет «полную покорность» и «сосредоточенность в себе», испытывает «чувство религиозного раскаяния»{401}.
По словам С. Н. Чернова, «мучительные переживания несчастного Волконского приобретают религиозный оттенок. Он мог бы искать утешения в религии, в беседе со священником, в церковной службе. Но как раз здесь он ничего, по-видимому, не может получить»{402}. Должность тюремного священника в Благодатском руднике была, скорее всего, просто не предусмотрена.
К сентябрю 1827 года болезнь Волконского до того усилилась, что на нее обратило внимание тюремное начальство. Он был признан «более всех похудевшим и довольно слабым». При переводе на новое место каторги, в Читинский острог, ему было позволено взять с собой две бутылки вина и бутылку водки, которые в пути должны были заменить микстуры, поскольку при переезде «не встретится… на случай надобности в лекарствах никакой помощи медицинской»{403}.
Двадцать девятого сентября Волконский вместе с товарищами прибыл в Читинский острог. Режим содержания заключенных на новом месте был гораздо более гуманный, а тюремное начальство оказалось гораздо более «либеральным»: узникам были дозволены даже ежедневные встречи с женами. Здоровье каторжника быстро восстановилось, а вместе с ним восстановились и прежние привычки и черты характера. «На здоровье его я не могу жаловаться… что же касается его настроения, то трудно, можно сказать — почти невозможно встретить в ком-либо такую ясность духа, как у него», — писала М. Н. Волконская его родне{404}. Во дворе острога был небольшой огород — и Волконский впервые увлекся «огородничеством».
В Петровском Заводе — новой тюрьме, куда декабристов перевели из Читы в сентябре 1830 года, — каторги как таковой вообще не было: преступников не заставляли ходить на работы, те из них, у кого были семьи, могли жить в остроге вместе с женами. У Волконских там родились двое детей — Михаил и Елена.
В Петровском Заводе Волконский по-прежнему занимался «сельским хозяйством». И еще до того, как истек его каторжный срок, по Сибири стала распространяться слава о необыкновенных овощах и фруктах, которые он выращивал в парниках{405}.
В 1835 году умерла мать Волконского. В бумагах Александры Николаевны нашли письмо с предсмертной просьбой к императору — простить сына. Последовал царский указ об освобождении Волконского от каторжных работ; еще два года он жил в Петровском Заводе на положении ссыльнопоселенца{406}.
Весной 1837 года семья переезжает в село Урик Иркутской губернии. Мария Николаевна добивается для себя разрешения жить в Иркутске, чтобы иметь возможность обучать сына Михаила в тамошней гимназии. В 1845 году получает позволение жить в Иркутске и сам Волконский, однако практически не пользуется им. Он по-прежнему живет в Урике, лишь изредка навещая семью в городе. У него теперь совсем иная жизнь — жизнь «хлебопашца» и купца.
Очевидно, что по мере того, как нормализовался быт государственных преступников на каторге и поселении, отношения в семье Волконских ухудшались.
Современники и историки едины во мнении, что, разделив изгнание мужа, Мария Волконская совершила «подвиг любви бескорыстной». Бросив родителей и ребенка, который через два года умер, «она решилась исполнить тот долг свой, ту обязанность, которая требовала более жертвы, более самоотвержения», писал декабрист Розен{407}.
Зинаида Волконская посвятила родственнице известное стихотворение в прозе, в котором, в частности, были следующие строки: «О ты, пришедшая отдохнуть в моем жилище, ты, которую я знала в течение только трех дней и назвала своим другом!., у тебя глаза, волосы, цвет лица, как у девы, рожденной на берегах Ганга, и, подобно ей, жизнь твоя запечатлена долгом и жертвою»{408}.
А оставшийся неизвестным современник — свидетель отъезда Марии Волконской в Сибирь из московского салона Зинаиды Волконской — заметил, что и сама будущая изгнанница видела в себе «божество, ангела-хранителя и утешителя» для мужа и обрекла себя на жертву во имя мужа, «как Христос для людей»{409}.
