– Федор Иванович, есть у вас хоть какое-то осведомление в преступной среде?
– Минимальное, Алексей Николаич. Средств на агентуру не выделяют. Ни копейки! Из своего кармана что ли взять? Там и без того негусто.
– Понятно… – сыщик посмотрел на Унтербергера. Тот откашлялся и заявил:
– Я подумаю. В смете такой расход не предусмотрен, но и оставлять, как есть, тоже нельзя. Поскольку областное правление теперь перебралось сюда, будем менять смету. Хорошо, если Алексей Николаевич, вернувшись в Петербург, донесет наши трудности до начальства.
– Я постараюсь. Но в седьмом классе трудно влиять на начальство.
– А вы попробуйте. Вон как Дурново откликнулся на вашу телеграмму.
– Эх, Павел Федорович… – Лыков грустно улыбнулся. – Дать пинка и дать денег – разные вещи.
Пора было откланиваться. Генерал-майор спросил у надворного советника:
– Что вы собираетесь делать дальше?
– Трясти Звенцова. Другого пути нет. Если бы имелась агентура, иное дело. Но…
И сыщик взялся за арестованного. Он вызвал его на допрос, бросил на стол перед ним телеграммы и начал так:
– Конец тебе, дурак. Доигрался.
– Это почему же?
– Звенцов! Я все знаю!
По лицу бродяги пробежала гримаса, но он взял себя в руки:
– Не понимаю, о чем вы, ваше высокоблагородие. Моя фамилия Перегородкин.
– Да? А еще Смирнов, Лобзиков и Полудкин. Я кого-то забыл?
Арестованный начал перебирать телеграммы. Прочитал, сложил в стопку и заявил:
– Разве я виноват, что всякая сволочь ко мне липнет? А у меня это есть… чувство достоинства.
– Они к тебе липнут или ты к ним? Игнашка, не завирайся, дрянь.
– Срамите, срамите честного человека… Знаете ведь, что я не могу вам ответить тем же. Не стыдно?
Лыков начал заводиться:
– Это мне должно быть стыдно? Четыре отнятые жизни! Если поскрести, то их на тебе окажется больше. Но для каторги уже достаточно. Так что готовься, поплывешь на Сахалин, в Воеводскую тюрьму. Похлопочу за тебя, чтобы в самое пекло сунули, где долго не живут.
– Грех на вас будет, ваше высокоблагородие. Потом, я ведь наказание за те дела уже отбыл. Два раза за одно и то же не сажают.
– Черта в чемодане не строй, сам все понимаешь, – резко осадил Звенцова сыщик. – Отбыл незаслуженно легкое, и это теперь не в счет. Шел не как рецидивист – раз. И смягчающие вину обстоятельства тебе приписали по ошибке. Был умысел, был. Четыре умышленных! Теперь любой судья с этим согласится. Так что каторги не миновать. Но если станешь со мной разговорчивым, обещаю смягчение. Например, вместо Дуэ поедешь в Корсаков, там теплее и режим мягче. Ну?
Однако опытный бродяга не поддался:
– Знать не знаю, ведать не ведаю, что вы имеете в виду. Жил под чужим именем, признаю. А телеграммы ваши… Вы сначала докажите. Мало ли на свете похожих людей? Не мне одному банки ставили.
Надворный советник лениво отмахнулся:
– Как знаешь. Сам выбрал себе мучительную смерть. В Воеводской тюрьме содержатся штрафные и склонные к побегам. Кладбище там – до самого моря… Скажи, где ты жил во Владивостоке?
– В номерах Гусакова на Пологой улице.
– А чем занимался?
– Чем попало, ваше высокоблагородие. Даже милостыню собирал с голодухи.
– Знакомых имеешь?
Бродяга с пафосом ответил:
– Один я на этой земле…
– Не хочешь признаваться? Ладно, сам все узнаю. На пятнадцать лет я уже отыскал, теперь займусь, чтобы дали тебе, гадине, бессрочную. Чтобы ты уже никогда не увидел воли. Вот как меня разозлил. Сейчас ступай в карцер, на хлеб и воду, пока не поумнеешь.
– Не положено, я подследственный, а не осужденный! Прокурорский надзор запретит! – заверещал убийца.
– Плевал я на прокурорский надзор. Брысь в карцер!
Звенцова увели, а сыщик отправился к полицмейстеру:
– Федор Иванович, что за номера Гусакова на Пологой? Все ли там чисто?
– А вам зачем знать? – удивился Петров.
– Да наш убивец в них проживал. Кто-то к нему ходил, с кем-то он водил знакомство. Надо, чтобы Гусаков дал показания на сей счет. Есть у вас, чем его прижать?
– Есть, Алексей Николаич. Этот мазурик держит у себя буфет, где с утра до ночи разливает водку.
– И что с того? Если патент выбран, тогда законно.
Полицмейстер разъяснил:
– Гусаков находится под гласным надзором полиции. За старые еще грехи. Патент поэтому выбран на имя племянника.
Это была хорошая новость. Лицам, находящимся под надзором полиции, запрещалось открывать питейные заведения. А Гусаков надувал полицию с помощью подставной фигуры. В его номерах имелось заведение трактирного промысла с продажей крепких напитков первого разряда, наивысшего. То есть с продажей спирта, вина и водочных изделий для распития на месте произвольными мерами и в налив из графинов по вольной цене. Да еще там подавали самосядку[119] из бутылок с фальшивыми этикетами. Все это коллежский асессор сообщил питерцу, и тот скомандовал:
– Тащите его сюда, будем колоть. Глядишь, завербуем, и будет у вас наконец полезный осведомитель.
Полицмейстеру идея пришлась по душе. Такой освед денег не потребует, ему важнее сохранить буфет. А общение он имеет со всякой шушерой, включая фартовых, которых на Пологой улице пруд пруди.
