Лескова, третий врач, была самой старшей, лет под сорок. Невысокая, крепкая, широкая в кости, с мягким добродушным лицом. Каким-то образом она сумела в полевых условиях сберечь длинные волосы. Косы лежат вокруг головы кольцом.
— Мои архаровцы, — улыбнулась Лескова, поймав Раисин взгляд, брошенный на фотокарточку над ее постелью — двое мальчишек, у старшего — пионерский галстук. — С сестрой младшей остались, в Москве.
Повинуясь неписаному правилу, новые знакомые не расспрашивали ни про Брянск, ни тем более про Крым, хотя его история Родионову, похоже, все-таки занимала. Но вместо расспросов она сама охотно поведала, как чудом удалось выбраться в первые дни войны из Таллина и увезти маленького сына. Теперь он в глубоком тылу, с дедом и бабушкой и Анна за него спокойна. “Мой Славушка. Пять лет в марте исполнилось”.
Вся бревенчатая стенка землянки у ее изголовья — в карточках, их целых пять. Вот он еще младенец, вот учится ходить. Вот он с матерью, в руках игрушка — плюшевый заяц со смешно торчащим левым ухом и вислым правым.
Раиса рассказала о себе коротко. Дом — где он теперь… Семьи нет, только брат, он разведчик, сейчас на Западном фронте. Перед отъездом из Саратова как раз получила письмо, что откомандирован для учебы на курсы младших лейтенантов. В который раз уже она пожалела, что тогда, уходя на фронт, не захватила Володькиной фотокарточки. Память ведь, живое лицо. И из Севастополя ничего не осталось…
Над столом на самодельной полке под портретом Пирогова, вырезанным из журнала, двумя стопками лежали книги. Названия Раисе были хорошо знакомы, вот Ахутин, весь в закладках, топографическая анатомия, Опокин. Эх, надолго ей этот красный переплет запомнился…
— Знакомо? Где училась? — тут же спросила Ведерникова. Услышав про Москву и курсы, сказала, что Раисе здесь очень сильно повезло — и по делу их прошла, и вовремя. Опять это надоевшее слово! Хотя здесь Ведерникова права, действительно вовремя пришлось.
— Кадровый военврач учил, да еще и работала с ним потом — это очень много! С таким командиром всегда начинать легче, если сама гражданская, — подтвердила новая знакомая. — Я до сих пор не пойму, как первые полгода справлялась. Собрали нас с бору по сосенке. У начальника нашего тогдашнего стаж был — три года в районной больнице вторым хирургом, начмед — тот вообще поликлиникой заведовал. Ну и я, травматолог. Все, что в институте по военной хирургии читали, из головы повысыпалось.
— Да что там читали, — закивала Родионова. — Я только кружки, стрелочки да аббревиатуры помнила. Так что с военным в командирах работать всяко легче, он хоть понимает, что к чему. Помню, как к нам в сорок первом, только работать начинала, хирург-консультант фронта приехал. Вроде разместились наконец-то как надо, по уставу. Все натянули, все расставили, как на картинке. Палатки не провисают! А он такую трепку мне устроил, как вспомню — до сих пор уши горят. Только на инструменты глянул: «Да они же тупые у тебя!» Так разнес! Ты что, говорит, думала, что заточенные скальпели сами собой в шкафу заводятся? Чем работать собираешься? До третьих слез довел…
— А товарищ Прокофьева, она кадровая?
— Ольга Никаноровна-то? Конечно, она в Ленинграде училась. Но к ней и мы уже попали с опытом, не абы как, — объяснила Лескова. — Я еще зимой добилась перевода сюда из ППГ, Анечка — наше весеннее пополнение. В дивизии как уговорились, к Прокофьевой направлять только женщин.
Прозвище «бабье царство» здесь, оказалось, никого не обижало. Наоборот, носили с гордостью.
— Когда сюда Кочеткова перевели, — усмехнулась Анна, — мы сначала подумали, что его к нам в насмешку назначили. Начсандив, помнится, все ворчал, что это мол за подразделение такое, мужского духу считай нет, за вычетом санитаров. Непорядок!
— Ладно тебе хихикать, — прервала ее Лескова. — Хороший ведь врач, аккуратный. Сам добровольцем ушел, в тылу душа не выдержала, бедолага. Как в феврале Ростов освободили, следа ведь своих не нашел, ни жены, ни дочек. Я своих чудом считай вывезла, успели из-под Смоленска выскочить.
Муж Лесковой сейчас был на фронте, летчик-истребитель, с сорок второго уже командир эскадрильи. А мичман Родионов, штурман с Балтики, с сорок первого числился пропавшим без вести.
Над постелью Ведерниковой в изголовье тоже приколота фотография в самодельной рамке из плексигласа — она сама, представительный мужчина с бородкой, военный, с капитанскими шпалами в петлицах, и девочка с косичками. Артиллерист Ведерников давно уже майор, а девочке исполнилось семнадцать лет, и она, приписав себе год, сбежала на фронт. Связистка, уже младший сержант.
Раисе вспомнились ее шумные соседушки, Светлана и Лелька. Где-то они сейчас? Не сбежала ли Лелька, как дочка Ведерниковых? С нее сталось бы. Далеко, как же далеко сейчас Белые Берега. Даже забываться стало все — улицы, лица.
Ждал ли кто с фронта Дубровского? Где сейчас родные Нины Федоровны? Кого из своих товарищей найдет Раиса, когда освободят Крым? Найдет ли хоть кого-нибудь? Хоть могилы? Нет ответа, а думать о том — только душу себе терзать.
