Любимый город полностью

Гервер, как и все, изрядно вымотался, но дыхание не сбил и только фразы рубил короче, чем обычно, рассказывая вышедшим свою историю.

Самое худшее обнаружилось в штабе армии. Встретили его там как воскресшего покойника: от штадива уже несколько дней никаких известий не приходило, а Воронцовка по непроверенным данным — других, впрочем, и не было, штарм был вообще на грани переформирования в истребительную группу [Истребительными назывались нештатные отряды из всех, способных держать оружие. “Истребительный отряд штаба армии” — это, фактически, признание полной потери управления армией и использование штабных работников как плохой пехоты] — значилась захваченной немцами. Командование армии сменилось, и сменилось исключительно не вовремя, двадцать пятого числа пытались наступать, но к моменту, когда комиссар добрался до штаба, там про возможность успеха уже все всё понимали.

Полученный приказ срочно отступать довезти Гервер не успел — на дороге в направлении Воронцовки уже шел бой, и не было и речи о том, чтобы с одной машиной и двумя автоматчиками пробиться туда, где возможно, держали еще оборону остатки рассыпавшейся дивизии. “Эмку” он отослал в штарм сразу, легковушка в этом “слоеном пироге”, на разбитых дорогах, была обузой, а не помощью. Если шоферу повезло, то добрался до штарма, и, может, там какое разумное употребление машине нашлось…

Так оказался комиссар в неполном, едва в роту силой, батальоне морской пехоты, с ним и отступал, а у Приятного Свидания, о котором молодой шофер Веня Майский такие байки травил по дороге, принял бой с головными частями немцев. Суматошный, встречный — только потому батальон и не смяли в первые же минуты.

Потеряли многих, попали в окружение. Погиб и командир. Уцелевшие, уже под командованием Гервера, сумели прорваться из кольца, оставалось их к тому времени человек тридцать активных штыков и еще семеро раненых, которых последние километры несли на себе.

Закончив рассказ, Гервер забрал пулемет в арьергард, а всю их группу оставил в середине колонны, там же, где несли раненых. Раиса еще успела подумать, что теперь идти будет проще. Наконец-то они среди своих. Не нужно вслушиваться в каждый шорох, держись за впереди идущим и шагай. Скоро выберемся. Все хорошо, если бы только не ветер. Добро бы в спину дул, подталкивал, а он то в лицо, то в бок, так и норовит спихнуть с дороги.

Кажется, с самого начала войны ей не приходилось столько идти. Когда летом их маленький отряд под Уманью отступал кривыми лесными тропами, тоже было тяжко, голодно, но хотя бы холод не мучал. Нет, ни то первое отступление, ни горячая степь под Перекопом не могли сравниться с этой разбитой сотней колес, ползущей под ногами дорогой под ледяным пронизывающим ветром.

Когда дождь перестал и вдали, в сером рассветном сумраке, обозначились силуэты гор, Раиса не понимала, как она еще может двигаться. Не было сил ни бояться, ни думать о том, что их дальше ждет, только боль в онемевших ногах и единственная мысль: падать нельзя, ни в коем случае нельзя падать.

Ветер с рассветом только усилился. Пробирал до костей сквозь намокшую одежду, казалось вот-вот, и он не то что все тепло, а самое тело выдует и засвистит меж ребрами, словно между стропилами рухнувшей крыши. Скажи ей кто прежде, что в осеннюю слякоть замерзнуть еще проще, чем в зимнюю стужу — не поверила бы.

Тот паренек, что вчерашним утром готовился вместе с ними бой принимать, сам идти почти не мог. Шагал, опираясь Раисе и Оле на плечи. Винтовку и вещмешок у него забрали, так ослаб, что не упрямился даже.

— Ничего, — утешала Оля, — Мы втроем… Втроем идти теплее, правда.

От холода она еле двигала губами и Раиса поразилась про себя, как у той остаются еще силы разговаривать и даже пытаться шутить. Она через силу улыбнулась в ответ, а про себя подумала, что как дойдут до своих, так сляжет весь их отряд через сутки. Разве что Алексей Петрович удержится, все-таки человек закаленный. А им троим, и раненым особенно, не миновать в лучшем случае бронхита. Потому что сутки пешего марша в такую погоду даром пройти не могут.

Вера едва ковыляла рядом. Ее даже налегке шатало на каждом шагу, и поглядев, как она сгибается под ветром, словно тростинка, Алексей Петрович слова не говоря, подхватил ее и повел, поддерживая. “Я… сама… могу… “ — пробормотала она, не в силах уже отдышаться, но командир, тоже спотыкаясь на словах, ответил: “Молчи… дуреха… идем…”

“Если сейчас опять скомандуют “ложись”, потом я уже не встану”, - поняла Раиса. Она не различала ничего, кроме дороги под ногами и только уговаривала себя мысленно: “еще шаг… еще два… еще вон до того камня…”