— Артист, — не удержавшись, заметил вполголоса Денисенко, — скульптор, Челлини Южного фронта. Дай ему волю, он бы из этого гипса и дивчину с веслом вылепил, да кто же ему столько даст!
— Как учит нас товарищ Гориневская, раненый в глухом гипсе должен спать спокойно, но хирургу следует бодрствовать. — закончила Новикова доклад, — Вот результаты работы нашего госпиталя, товарищи, начиная с ноября сорок второго. Динамику вы можете оценить и сами.
— Вашей работы, товарищ Новикова, — громко сказал Эпштейн в аккурат между концом доклада и аплодисментами.
Он смотрел на докладчицу с поистине отеческой гордостью, а старший лейтенант впервые сбилась с голоса. “Спасибо” она скорее пискнула, чем произнесла.
Эпштейн приехал с идеей субокциптальной пункции [Введение фосфата натрия в большую цистерну головного мозга путем затылочной пункции, идея Штерн по борьбе с шоком. Опробована во время Финской, без достаточной статистики. Попытки использования в ходе Великой Отечественной показали, что метод неработоспособен, проверка лучшими военными врачами СССР дала однозначный вердикт “Не работает”. Активные попытки внедрения этого метода были использованы против Штерн во время послевоенных репрессий.], которую очень пропагандировал именно для медсанбатов “и даже для полковых медицинских пунктов”. Он буквально светился и простой, красивой идеей, и Линой Соломоновной Штерн, первой женщиной — профессором Женевского университета, первооткрывательницей гематоэнцефалического барьера. Трудно было сказать, что больше его восхищало — новый метод или открывшиеся в Советском Союзе возможности для талантов.
— Вроде и товарищ Штерн у нас мирового масштаба величина, и звучит заманчиво… но ежели у нас товарищ Эпштейн о чем с такой помпой вещает — значит, где-то подвоха не увидел! — шепотом прокомментировал Денисенко, когда доклад окончился.
Огнев промолчал и улыбнулся. Он, разумеется, вспомнил тридцать девятый год и старый спор, но подумал, что напоминать об этом сейчас — ни пользы, ни удовольствия. Но Степан Григорьевич и так понял.
— Первичный шов вспомнил? — вздохнул он, — Ну… и на старуху бывает проруха.
Перед перерывом второго дня объявили о награждениях. Немногие из присутствовавших участвовали в Гражданской, и медицинский состав в ту пору наградами не баловали. Даже “XX лет РККА” редко можно было увидеть на военвраче. Основные награды Хасана и Халхин-Гола, даже у батальонных врачей, были “за отвагу в огне”, как писали в прошлом веке, а не за регулярную медицинскую работу.
Так что, едва ли не для всех награжденных это был первый опыт такого рода.
Огнев получил даже две награды — “Красную Звезду” и “За оборону Севастополя”, совсем новую, введенную в конце 1942 медаль.
Очень странное ощущение оставили эти две награды, полученные одновременно. От “звездочки” чувствовалось тепло признания и благодарности, а “За оборону Севастополя” отчетливо щемило сердце. Астахов — “один из двух машин вышел” и его последнее напутствие: “Выживи!” Соколовский. Ермолаев, так не любивший стрелять. Джульетта-Верочка. Колесник: “Девочки же к миру?”
“Мистики Серебряного века сказали бы, что я между двумя мирами. Но нет мира умерших, кроме того, что сложен из нашей памяти о них. Глядишь, вырвался кто”.
На крыльце во внутреннем дворе тоже тянуло дымом, но уже совершенно привычным для большого скопления людей — папиросным. Почему-то при всей пагубности табака хирурги курят больше, чем представители других медицинских специальностей.
Неведомо откуда появилось несколько бутылок водки, разливали по глотку в кружки — “Не забываем, товарищи, нам еще докладывать!”. Пили за награды, за друзей, за ушедших. За будущую Победу.
— Душевно вас поздравляю, дорогие коллеги. Поздравляю! — Эпштейн увозил с собой несколько коробочек, но сам в этот раз ничего не получил. Как некурящий, он держался с наветренной стороны, на самом краю плотной группы.
— И вам, дорогой коллега, наше почтение, — по-граждански ответил Денисенко, пожимая его маленькую, крепкую ладонь. — Что, на весло все-таки не хватило? — не удержался он, оглядевшись и удостоверившись, что Новиковой рядом нет.
— Какое весло?
— Да от дивчины, что из гипса. Поглядел я на ваше скульптурное гипсовое творчество, выше всяких похвал.
— Опять банально острите, товарищ подполковник, — укоризненно покачал головой Эпштейн, но глаза его смеялись.
— Есть такой грех, товарищ подполковник. Но честно — здесь могу ваши труды только приветствовать. Чего не скажешь о новых опытах. Вот по поводу шока, позвольте мне…
— Нам с вами не позволит регламент, до конца перерыва пять минут. Думаю, про шок мы с вами еще успеем поговорить. В крайнем случае, Алексей Петрович, согласитесь быть нашим секундантом? Разумеется, я имею в виду первую обязанность секунданта — примирить соперников.
