Старик любил долгие беседы на ночных дежурствах. У него было две вечных темы — любопытные случаи из практики и вольные и невольные жители сибирских краев. В кабинете его, в шкафу вместе с топографической анатомией и медицинскими журналами, которые он аккуратно выписывал, целую полку занимала “Каторга и ссылка”. [
“- История — это вечный циник. Она никогда не упустит случая отпустить какую-нибудь колкость, горькую и злую шутку. А еще любит афоризмы и символы, чаще всего страшные. Вы знаете, например, что казни Перовской добивался человек, которому она когда-то спасла жизнь? Товарищ Сони по детским играм. Хотя конечно, беспристрастный ученый вам скажет, что заступничество одного человека все равно ничего бы не решило. Власть хотела расправиться со всеми "героями 1-го марта" и она это сделала… Но какая ирония, едкая как "царская водка"!
— Возьмусь предположить, что вам от Клио тоже досталось?
— Не настолько. Все-таки, когда меня сослали в девятьсот пятом, я жил верст на сто севернее, и село было глухое. Здесь какая-никакая связь с внешним миром. Даже телеграф есть. И больница не в пример лучше оснащена. Я буду очень вам признателен, если ваша затея с рентгеном окажется успешной.
Старый, столь же иронично-насмешливый, как сама история, коллега, упорно именовавший Огнева “молодым человеком”, хотя тому было тогда тридцать шесть. Где он сейчас? Призыву не подлежит по возрасту и наверняка никуда не тронулся из поселка. Правильно, кого помоложе, призвали, а больные на кого остались? Ему сейчас должно быть семьдесят пять лет. Если жив, то верно он снова, как в молодости, единственный представитель Гиппократа на полста верст.
Все-таки, загадочная штука — человеческая память. Почему она именно сейчас решила вернуть ему Восточную Сибирь и окрестности Киренска? Вероятно потому, что он опять вынужден ждать и ожидание это мучает и не дает покоя. “Почему из госпиталей бегут на фронт, я уже понял. Вот теперь посмотрим, научила ли меня Сибирь терпению”.
Наверное, это было самое важное, что оставила после себя таежная глубинка. Что же она дала, кроме не сразу и не вдруг обретенного умения справляться с лютой тоской одиноких вечеров? Для начала, хорошую, хотя и своеобразную практику. В том числе по части обморожений, что очень пригодилось потом, в тридцать девятом. И, несомненно, еще пригодится будущей зимой. Где будет тогда проходить фронт? Где б ни проходил, мимо нас не пронесут.
Осталась еще привычка просыпаться при любых шагах под окном или по лестнице, так мешавшая в короткие мирные месяцы в Москве и так легко вписавшаяся в военную действительность. Обыкновение не выходить зимой из дому даже в город, не имея при себе ножа и спичек, к которым теперь вновь добавились фляга и пистолет. И привычка вслушиваться в себя и окружающий мир. Чувствовать опасность. Что там говорил Сергей Сергеевич в Москве, в сороковом? “Интуиция есть свойство непосредственного восприятия прекрасного”? А если, допустим, на опасность это перенести? О, а тут, внезапно, отвечает нам Пушкин: “Есть упоение в бою…”. Пользуйся, товарищ Огнев, возможностью спокойно, несуетливо, подумать о вечном.
В потемневшее по краям казенное зеркало глянуло смутно знакомое лицо. Худое, с остро обозначенными скулами и глубоко сидящими глазами, но уже не бледное и неожиданно молодое. Не иначе, добрый десяток лет исчез вместе с усами и бородой, а на едва отросших волосах еще не различить седины. Вот и глядит из зеркала не то ополченец-рядовой, не то вчерашний арестант. Хотя на самом-то деле внезапная перемена в возрасте объясняется куда проще и прозаичнее: выспался. На полгода вперед не иначе. Потому что дальше отдыхать и сам себе не даст.
Но медкомиссия, на которой самое главное — грамотно и доходчиво убедить коллег не отправлять его еще и в санаторий, только на следующей неделе во вторник. А сегодня — воскресенье и на правах старшего товарища, коллеги и наставника Алексей получил приглашение на чай. С ведома и при полном одобрении командования. Потому что приглашающая сторона — Анна Кирилловна и ее мама, которой очень важно (“Так и сказала: очень важно”), увидеть человека, о котором с таким уважением отзывается дочь. И который сумел вернуть ей присутствие духа. Именно так выразилась Наталья Павловна, встречая их с Анной у калитки.
Дом был маленьким, с почти плоской черепичной крышей и белеными стенами. Он прилепился на самом склоне по пути в порт. От улицы двор отделяла потрескавшаяся каменная ограда, по которой вился виноград, закрывая табличку с номером и названием улицы. Вверх небольшими террасами поднимался сад.
