Звания у нее никакого не имелось. Нина Федоровна, как сама представилась, вольноопределяющийся медик. Раиса ни разу не слышала, что такие бывают, но переспрашивать посчитала невежливым. Назвалась, значит бывают. Здесь вообще все очень по-граждански, хотя у Маши вон звание есть, военфельдшер, как и Раиса.
Нину Федоровну сюда из Куйбышева перевели, там она уже работала в госпитале, но тоже была гражданской, в городах такое часто. Где же проходит эта незримая линия разграничения между наркомздравом и наркоматом обороны, Раиса так себе и не уяснила. Да и не старалась особенно. Не все ли равно, у кого какие петлицы. Сама-то вон сколько в сержантах проходила прежде, чем разобрались, в каком звании ей положено быть.
После почти суток тряской дороги на попутках по жаре ноги гудели и спать хотелось безумно. Маша неодобрительно покосилась на ее сапоги: “Завтра же заменим. Мы тут в сапогах не ходим. В сапогах только ко дну идти хорошо”.
Ночью, когда с воды медленно наползал на берег туман, пароход ожил, в недрах его родился рокочущий гул. “Абхазия” протяжно прогудела, потому издала три коротких гудка, высоких и резких, похожих больше на паровозные, и к гулу мотора добавился ритмичный плеск воды.
— Ну вот, — удовлетворенно сказала Нина Федоровна и зевнула. — Тронулись помаленьку.
Глухой гул машин, шлепанье колеса и мягкое покачивание заставляло глаза закрываться сами собой. Засыпая, Раиса подумала, озадаченно, что попала она мало что не совсем в тыл. И половички в коридорах расстелены, и лампы в каютах нарядные, с бронзой, царских времен еще, говорят. В первом классе персонал, в буфете лекарства, в ресторане перевязочная, как будто в театре декорации до конца не переменили. Только что фикусов в кадках не стоит по палатам. Совсем как гражданская больница, только водоплавающая. Но утонуть, выходит, можно очень даже просто. Не иначе, бомбят часто. “Бомбят, тоже мне, удивительно”, подумала Раиса и провалилась в сон.
Разбудил ее тяжелый глухой удар, не близкий, но слышный. Такой, что Раиса не открывая глаз скатилась с постели.
— Вот и побудка, — совершенно спокойно, будто не произошло ничего достойного внимания, произнесла Нина Федоровна и от ее голоса Раиса проснулась окончательно. За окном колыхался серый предрассветный туман. Ее соседка сидела на своей постели, поджав ноги, и прямо в сумерках, без света, подкрашивала губы, любуясь собой в маленькое ручное зеркальце.
— Не пугайтесь, — она улыбнулась аккуратно прорисованной карминной улыбкой, ни дать ни взять ожившая реклама помады “ТэЖэ”. — Это наши тральщики доброго утра желают.
— Совсем как морская мина, — Раиса сообразила, что звук ей знаком.
— Почему “как”? Морская и есть. Специальных речных немцы не запасли, чего им мелочиться. Нашей “Абхазии” одной такой хватит, чтобы сразу в щепки.
Это было сказано тем же спокойным, чуть сонным голосом привычного человека.
— А почему мы стоим? Ждем, пока пройдут фарватер?
— Маскируемся. Тральщик и так первым в караване идет, но днем нам показываться опасно. Заметят с воздуха — всем жарко будет. Зенитка-то у нас одна и та для видимости. Еще пулемет обещали, но даже с ним мы только чаек пугать сможем. Так что до вечера сидим в камышах.
Прежде, чем встало солнце, “Абхазия” превратилась в настоящую плавучую дачу, так плотно укрыли ее камышом, зелеными ветками и даже целиком срубленными молодыми осинками. Стоянкой стал узкий пролив меж двух островов, заросший такими же камышами, здесь его называли ериком. Пароход притворялся частью островка.
Так укрывался весь караван, по одиночке суда по Волге не ходили еще с июля. Первым идет обязательно тральщик, от налетов стерегут зенитные катера. После Севастополя весь этот флот выглядел мало что не игрушечным, но оружие боевое, и враг настоящий.
Вода в ерике была зеленоватой и мутной. Слабый ветер, игравший в камышах, прохлады не давал, а только гнал испарину. У полузатопленных кустов ракитника в глубине мелькали темные рыбьи спины. Речная стрекоза с крыльями, синими, как огонек спиртовки, кружила над почти неподвижной водой. Легко как на коньках скользили между кувшинками юркие водомерки. Жара висела над рекой, душная, липкая. Но напрасно девушки-санитарки просили у командования разрешения искупаться: приказ был сидеть тихо и никак себя не обнаруживать.
В ранних сумерках в небе родился унылый ноющий звук. Стоя на палубе, где хоть немного обдувало ветром, Раиса разглядела сквозь ветки высоко идущий самолет с еще по Ишуни знакомым силуэтом, двухбалочным хвостом. Закатное солнце поблескивало на круглой похожей на большое яйцо кабине. “Рама”! И здесь, дрянь такая, житья не дает!
