Но что ему скажешь, как растолкуешь, что не может она назвать любовью эту горькую как уксус тоску по обнимающим тебя рукам? С таким человеком ей-богу ни в огонь, ни в воду не страшно! Но не ей, не ей идти за ним в эти огонь и воду. С ним бы рядом такую как Оля. Чтобы на всю жизнь, пусть даже короткую. А Раиса — жива ли она сама еще, или давно умерла и задержалась на этом свете лишь по необходимости, как часовой, которого некому сменить с поста?
Раиса снова спустилась вниз. Ее смена по-хорошему уже кончилась. Но как капитан Лисицын не мог доверить рулевому одному пройти мост, так военфельдшер Поливанова должна была лично проследить, чтобы на утро были чистые инструменты для сложных перевязок. И автоклав она разгрузит сама.
В клетушке под нижней палубой, куда вмещались два автоклава и шкафчик, стояла лютая жара и иллюминатор был раздраен, а иначе не продохнуть. По времени оставалось еще минут пять, прежде, чем можно будет все выключить и начать потихонечку остужать. Раиса подошла к иллюминатору и встала так, чтобы хоть чуть-чуть задувало снаружи. Скоро они прошли мост, вблизи оказавшийся огромным. На правом берегу, там, где должен быть город, не различалось ни огонька — затемнение не иначе. Только какие-то черные громады высились да глядели в синее, чернильное небо заводские трубы.
Внезапно с той стороны, где торчали эти трубы, родился глухой, еще по Севастополю знакомый рев моторов. Раиса успела осознать, что он значит прежде, чем страх сдавил горло. Завыли сирены, знакомо и почти успокаивающе захлопали зенитки — и почти сразу там, у берега, вспыхнул огонь и тяжелый грохот раскатился по реке. Вверху, на палубе, крикнули “Воздух!”, а потом завыло, словно прямо в душу валилась бомба, и страшный удар встряхнул каюту так, как никогда на Раисиной памяти не встряхивало землю — словно палкой по голеням. Под ногами Раисы поехали доски. Автоклав сорвало с креплений и он как живой, подпрыгивая, двинулся прямо на нее. Едва успев отскочить, она рванула на себя дверь — и не смогла ее открыть. Переборки перекосило и дверь заклинило. Зато иллюминатор вдруг легко выскочил, словно стекло из сломанных очков. Пароход сильно качнуло на левый борт. И оказавшись между автоклавом и бортом как в западне Раиса с ужасом осознала, что путь к отступлению у нее остался только один…
Спасло ее то, что на борту не ходили в сапогах. На дежурстве всегда надевали самодельные то ли туфли, то ли шлепанцы, с суконной подошвой. И раненых не разбудишь, и сама идешь легко. Сапоги, пожалуй, запросто бы ее утопили. Вода оказалась совсем близко, подхватила тут же. Раиса забила руками, стараясь отплыть подальше, боясь оглянуться, когда что-то с силой потянуло ее за ноги и за спину вниз. Она барахталась в холодной и темной воде, оглушенная, ослепленная, и когда решила, что уже всё, конец, осознала, что голова ее снова на поверхности.
Раиса вынырнула и не узнала ни берега, ни реки. Вода вокруг нее кипела как в котле, плавали какие-то обломки. Впереди металось пламя и в его отсветах виднелась задранная кверху корма парохода. Но это была не “Абхазия”, а что-то другое, слишком далеко. А “Абхазии” — не было. Только черная громада моста да пузыри на воде.
У правого берега что-то ревело и рушилось. Подсвеченный пламенем, клубами валил в небо густой дым. Холодная осенняя вода быстро сводила руки, мокрая одежда тянула вниз. Берег был как будто не так далеко, все-таки не море, но Раиса ясно поняла, что сама она не выплывет. Тело уже переставало слушаться и она почти не чувствовала ног. Сведет судорогой — и точно конец. С трудом удалось ей ухватиться за плывущую вниз по течению железную бочку с пробоиной в боку. Раиса держалась за края этой пробоины, которая резала ей ладони, но по-другому было не зацепиться. Грести таким образом почти не выходило, оставалось только ждать, пока течение снесет ее в сторону моста и берега. В бочку толчками заливалась вода, Раиса скорее чувствовала это, чем слышала. Рано или поздно этот “поплавок” придется оставить, и дальше или выплыть, или захлебнуться. Вот тут и вынесло из темноты прямо ей навстречу что-то темное, стучащее мотором. Длинная, с низкими бортами лодка подошла совсем близко и с нее Раисе крикнули: “Есть кто живой? Коль жив, так хватайся!” И она, оттолкнув бочку, ухватилась. Сперва за борт, а потом за протянутую руку.
Спасителей ее было двое, старик, что сидел на корме и правил румпелем, и второй, помоложе, в тельняшке с пустым правым рукавом. Это он одной левой рукой сумел втянуть Раису в лодку. А теперь стоял во весь рост, всматриваясь в черную воду. Искали уцелевших.
