— Извините, товарищи, — спросила Раиса, — вы что же, все мертвые? А я что тогда тут делаю? Налет был и нас разбомбило, а я и почувствовать не успела?
Ответа она уже не услышала — проснулась. Посмотрела на часы — вроде, на пять минут и прилегла, а сна ни в одном глазу, и за окном почему-то темно.
— Главврач сказал — не будить, пока не проснется. Ну вы и здоровы спать — двенадцать часов отмахали!
С того дня на перевязках лейтенант смущенно прятал глаза, избегая смотреть на Раису прямо. До него история дошла в том виде, в каком обычно бывает: что влюбилась в него, кудрявого, фельдшерица, потому и беду учуяла, считай жизнь спасла. Кто ж ей виноват, что товарищ лейтенант женатый?
Раиса, конечно, о таких слухах знала, но даже не отшучивалась, молчала. Скажешь, мол неправда, все одно не поверят. А рассказать как оно на самом деле обернулось, проще язык проглотить.
"Неужели я и впрямь с ума схожу?" — эта мысль колола как шевельнувшийся осколок. Пожалуй, единственное, чего на самом деле боялась Раиса — это потерять рассудок. Не так много она видела настоящих сумасшедших, психиатрию в училище читали скорее для общего развития, все-таки не фельдшерский это профиль. А вот водителя того, что у Перекопа, запомнила, кажется, на всю жизнь. "Надо ждать ремлетучку. Надо ждать ремлетучку". Одним тоном, невыразительный голос и пустые, будто слепые глаза. "Не хочу! Не хочу!!!"
Неделя прошла, и не было больше никаких снов, никаких видений. Хотя сжималось сердце всякий раз, когда на ночном дежурстве Раиса обходила палаты. А сон просто пропал, как и прежде бывало. За час-два до подъема Раиса просыпалась и уже никакая сила не могла заставить ее уснуть.
Как это заметил Марецкий, только он один и знал. Хотя и были они с с того дежурства на крыше хорошими друзьями, но и ему рассказать обо всем Раиса не решалась. Видать, догадался. Было во вчерашнем студенте некое природное, подкрепленное к тому же образованием чутье, какое пристало любому хорошему диагносту. А еще — умение говорить с людьми. Исповедником тоже ведь не прозовут просто так. Раненые охотно обсуждали с ним сводки с фронта, вести из дома, он всегда находил что сказать и каждого находил время выслушать. Не зря же, если начальству требовалось уговорить какого-нибудь особо сомневающегося и переживающего пациента на серьезную операцию, всегда звали Марецкого. Даже если к самой операции его по неопытности не допустят.
Вызывать ее на откровенную беседу Марецкий даже не пытался. Разговор сам собой получился. На такой же ночной смене. Уже час как дали отбой, и чайник успел закипеть, и морковный, действительно надоевший чай в кружках начал остывать. Раиса первой заговорила, и совсем о другом.
— Вы не знаете, где похоронен экипаж "Абхазии"?
До сих пор ей не приходило в голову нарочно вспоминать об этом или кого-то искать. Кажется, еще осенью Раиса услышала, что вызывали ЭПРОН, что погибших подняли со дна, а обломки парохода оттащили с фарватера, чтобы не мешали проходящим судам.
— Могли на Увеке, к мосту там близко, — задумчиво произнес Марецкий, — А могли и в городе, — он очень внимательно взглянул на нее. — Вы сходить хотели?
Раиса подумала и кивнула.
— Тогда, по крайней мере, не ходите одна. Я с вами. Только узнаю, где точно.
Речники отличаются от моряков тем, что хоронят их все же на берегу. Такое различие Раиса вывела для себя еще на "Абхазии". Пока Марецкий точно выяснял, где нашел свое последнее пристанище ее экипаж, пока выпали у обоих свободные полдня, уже наступил апрель. Потеплевшие улицы нежно и пряно пахли смолистыми тополиными почками.
Раисе казалось странным, что ее товарищ так тщательно ее опекает. "Не ходите одна, надо же. Ох, Николай Станиславович, за какую кисейную барышню вы меня держите?" — думала она, но и сама удивлялась собственному спокойствию. Неужели и впрямь к близости смерти можно так скоро привыкнуть? Но тогда почему так ноет, так щемит сердце, когда Раиса вспоминает о Крыме? Что с ней творится? Никто не подскажет…
У старинной ограды с тремя полукруглыми арками Марецкий купил у пожилой торговки два букетика вербы, перевязанные бечевкой. Один вручил Раисе, другой взял себе.
— Мне деда проведать бы, — объяснил он, как всегда потупившись смущенно. — С сорок первого не был у него… Он тоже тут.
Посыпанная песком дорожка повела их мимо низких кирпичных домиков — бывших богаделен. Кладбище было большим и старым, край его так густо зарос деревьями, что превратился в небольшую рощицу. На старинных покосившихся крестах сидели галки. Они так привыкли к людям, что почти не пугались.
— Мне сказали, это где-то слева, к оврагу ближе, наверное, у братских могил, — сказал Марецкий. — Только понять бы, где точно.
— У братских? — Раиса удивилась, что их тут может быть много.
— У госпитальных.
