«Человеческий дух еще не созрел для того, чтобы правящие делали то, что должны делать, а граждане – то, что хотят», – вдруг мелькнуло мне среди насквозь знакомых «Мыслей узника Святой Елены». Надо же, не замечал раньше. Опустил томик на грудь, обдумывая. Уж конечно, сестренки не читали Бонапарта… Но вдруг прежнее отвращение схватило за горло, подкатило тошнотой. Поскорей опять уставился в книжку. Буквы долго не складывались ни во что осмысленное. Усилием воли прочел: «Среди столетий, как в походе, всегда есть отставшие». А меня держит отставший день. Не выпускает.
Под утро заснул, но вскочил, обваренный кошмаром.
В беззащитную дверь легонько постучали.
– Вы не спите? – спросил Карло.
– Нет. В чем дело?
– Вдруг я понял: он там не один. Тяжелые шаги как-то слишком старательно затопали прочь. Марта вернулась. Ранним утром. Значит, всю ночь в дороге. Долго было тихо. Не шевеленья, ни дыханья. Но она там.
Я встал и запер дверь ножкой стула.
– Милый, открой, это я.
Молчание. На полную минуту.
– Милый, пожалуйста, открой. Я не войду, если не разрешишь. Только посмотрю на тебя.
Все то же.
– Алекс, родной, отзовись.
Без перемен.
– Пожалуйста, не молчи. Ты не написал и на письмо не ответил. Я боялась, что тебе совсем плохо. Ведь последний раз видела тебя тогда, помнишь, на носилках. Милый, что с тобой? Мне уйти? Я уйду, только скажи.
Ни слова. Тоска и свобода не открывать стучащим.
Она что-то прошептала. Я невольно подступил ближе. Стул со скрипом покачнулся. Сейчас свалится.
– … мысленно. И ты отвечал. Хочешь, расскажу? …
Да заплачь же ты! Ударь в дверь, она сама распахнется.
Все стихло. Но я чувствовал, что она ждет. Тишина тянулась долго. Вдруг вывернулся и с грохотом и треском рухнул стул. Я понял, что ее там уже нет.
А может, и не было? Может, опять примерещилось?
Одиночное заключение кончилось. Довольно прятаться.
Ночью прошел дождь, и свет солнечного утра пел и переливался. Надо оживать.
Уверенно собравшись, хотя и не решив – куда, я спустился позавтракать. В зале оказалось не по времени людно и шумно. Понятно, у всех нервы еще вздрагивают. Меня приветствовали бережными пожатиями руки, по плечу не лупили. Старый Юлий, менявший стекло в двери, обнял трижды. Я чувствовал себя бодрее, тоже захотелось «опрокинуть и перекинуться». Но сначала надо было узнать, где же письмо, почему мне не передали? У всех вокруг лица стали потрясенно-серьезные. Не дошло? Да как же так? Не доставили! Из лагеря! Раненому! Ждал! Не получил!
«Всех допрошу, найду, из-под земли достану», – клялся Карло.
Их тревога закогтила и меня. Вернулась малодушная мысль, что Марта не приходила, что письмо – это только бред. Они что-то заметили, сочувствовали, уверяли, успокаивали.
В контору пошел, чтобы быть на людях и говорить не о себе. Но под широкими кожистыми лапами фикуса скамейка была пуста. Никто меня не ждал, и я понял, что сегодня посетителей не будет. Город врабатывался в первые мирные дни, словно выздоравливая от лихорадки. И завтра не придут. Я слишком понадеялся, что забудусь в обсуждении чужих дел. Однако, дверь скрипнула, пропев си бемоль, и приоткрылась. Вошла Анита. Глядя прямо и злобно, она процедила сквозь зубы:
– Я скажу, что ты приставал ко мне.
Вот это да! Помолчал.
– Что ж, прямо сейчас и скажешь. В моем присутствии.
– Так и скажу твоей белоглазой.
– Ей тоже. Но сначала деду и матери. Давай позовем их.
– Подожди!.. Думаешь, не скажу?
– Придется сказать.
Краем глаза заметил движение за деревьями в глубине двора и окликнул старика. Он подошел, с улыбкой протягивая руку через подоконник. Но я руки не пожал. Каменно попросил позвать дочь для срочного разговора, растерянно заозирался: «Что, что?»
Анита спряталась за шкаф, кусая губы и смахивая злые слезы. Быстро вошел старик, за ним дочь-хозяйка. Портрет Аниты через двадцать лет. Когда она повернулась, увидел страшные сине-багровые шрамы в пол-лица: от ожогов.
– Ты почему здесь? – спросили в один голос, увидев девочку. – Ты же…
– Анита обвиняет меня. Сейчас скажет, в чем.
Тревога на их лицах сменилась обреченным предчувствием беды.
Бунтарка встряхнула кудрями и решительно вышагнула из своего укрытия. Испепелила взглядом всех нас. Круто развернулась к матери, зажмурилась – и ничего не сказала.
– Что, что? Говори, доченька.
И тогда, упрямо наклонив лоб, она повторила эту гнусную фразу:
– Он приставал ко мне! – Испугалась, увидев ужас матери и деда. – Нет… завлекал, а я… спросила, когда мы поженимся, а он … делает вид, что ничего не было!
Мать кинулась к ней, хотела обнять, но Анита ее оттолкнула. Дед подступал ко мне и еле выговаривал, задыхаясь: «Да как же это? Ты… так… с ребенком?..» Все это было тягостно, и жалко старика, но как-то отстранено.
– Пусть Анита расскажет, что же было, – ровно сказал я.
Она сжала кулаки, метнулась ко мне, к матери, упала на стул, вскочила, бросилась к окну, рванула заглянувшие к комнату листья и звонко заговорила, не оборачиваясь к нам. Романс невоплощенных фантазий.
