Саму дочь никто из нас, парковых сплетниц, не видел (ведь она, в отличие от нас, работает, да не абы где, а в одной из компаний Большой Четвёрки). Но со слов бабы Вали мы представляем её небесным созданием. Она умна, востребована как специалист, вегетарианка и гений чистой красоты. Мы заочно завидуем её умению без акцента говорить на трёх языках и возможности купить квартиру в престижном ближнем пригороде – но, конечно, не так сильно, как наличию бабы Вали. Ведь таких больше не делают. Как эталон метра, выгравированный на стене здания Минюста на Вандомской площади, она существует для того, чтобы показывать остальным бабушкам, как далеко они отклонились от своей изначальной миссии.
Приличные экземпляры бабушек почти перевелись в этом мире кидалтов8, золотых нитей и стволовых клеток. А оставшиеся нуждаются в охране как нематериальное наследие человечества. Ведь даже слово
Не потому ли старорежимные бабушки так самоотверженно включались в заботу о внуках, что слишком рано становились матерями? В тридцать пять, когда ум и тело созревают до ласковой возни с грудничком, они обнаруживали себя лицом к затылку холодного подростка. И ничего не оставалось, как вынашивать нерастраченную нежность всё следующее десятилетие – то самое плодотворное десятилетие, когда физические силы, финансовые возможности и нравственный прогресс родителя идеально сочетаются с потребностями маленького человека. И вот в сорок с небольшим они получали на руки вожделенный сверток – внука или внучку. Как долго они этого ждали! Они бросали работу, продавали квартиры, забывали опостылевших дедушек – всё для того, чтобы быть со своим новым – главным, настоящим! – ребёнком, который прихотью судьбы административно связан с двумя неразумными существами, своими биологическими родителями.
Моя мама родила двух дочерей с такой разницей, чтобы прочувствовать материнство и в третьем, и в четвёртом десятке. Поэтому синдром русской бабушки ей неведом. Она не увлекается выпечкой, не делает домашний творог, не выращивает чайных грибов и всячески избегает гуляний с коляской. Она знает, что золотые филеры поддержат её носогубные мышцы, пока био-инженеры готовят сыворотку из стволовых клеток для обновления тканей – а там, глядишь, генетики вычленят ген старения и сумеют перекодировать его на обратный отсчёт.
Мы давно живём раздельно, и я с трудом представляю, чем наполнен мамин день. Но то, что он проходит в высшей степени деятельно, не вызывает сомнений. Мои же дни обычно проходят в состоянии цейтнота и деградации: я много планирую, но не успеваю и трети. Сейчас, обездвиженная низко опустившимся эмбрионом, я и подавно была тормозом для любых инициатив. Я предчувствовала, что мамин бодрый внедорожник забуксует в болоте нашего быта. Его колёса, застряв в размытой канаве, начнут вертеться вхолостую и с рёвом разбрасывать вокруг себя комья грязи. Можно даже предсказать географию расположения пятен: Гийому густо забрызгает спину, а мне придется утирать коричневые шлепки с лица. Кьяра пока не доросла до линии огня.
Я надеялась, что за месяц мама вряд ли сумеет нас развести, но боялась, что губительные зёрна сомнений будут брошены. Как назло, почва для них сейчас самая благодатная.
Мама долго не верила в серьёзность наших с Гийомом отношений. Ещё бы, ведь сама я поверила в неё только накануне первой годовщины нашей свадьбы9. В течение следующих лет мы добились того, чтобы мама считала Гийома «в целом приятным человеком», но на фоне её сокрушительной любви ко мне и Кьяре это выглядело почти холодной войной. И это объяснимо. Мама привыкла слышать, как по утрам я пою у зеркала, выбирая, какую шёлковую блузку надеть в редакцию. Теперь она видит меня по вечерам в скайпе, в тусклом искусственном освещении, которое подчёркивает мешки под глазами. Я, как правило, в растянутой домашней кофте, заляпанной остатками ужина, и еле ворочаю языком от усталости. И если я знаю, что Гийом изо всех сил старается облегчить наши бытовые тяготы, то мама по ту сторону скайпа уверена, что именно он и есть причина бесчеловечных условий моей новой жизни.
К неоднозначному отношению мамы к Гийому примешивается ещё и огромная невысказанная обида за то, что обожаемая внучка, которая полтора года росла под её крылом и проявляла очевидный талант к рисованию, теперь живёт за тридевять земель, без толкового взрослого рядом. За предстоящий месяц мама была намерена хотя бы частично залатать прорехи в её артистическом образовании.
