Первое, что она сказала, расположив чемодан в красном углу гостиной: «Я тут накидала список музеев, которые нам непременно надо посетить».
Я в этот момент являла собой гойевскую «Маху одетую»: полулежала на диване с загадочным, а если приглядеться – измождённым выражением лица.
Заложник долга гостеприимства, Гийом закивал: мол, готов сопровождать в свободное от работы время.
Мгновенно оценив расстановку сил, мама поймала вертевшуюся под ногами Кьяру:
– Мой зайчик, будешь ходить с мамѝ по музеям?
Кьяра знала, что в музее есть буфет, и родители, придавленные чувством вины после многочасового хождения по экспозиции, покупают ей там пирожные с соком. Поэтому легко согласилась.
В новой квартире маме нравилось. По утрам, когда каша была сварена, кастрюля замочена, а Кьяра красиво причёсана и отправлена с папой в школу, она выходила на балкон пить кофе и рассматривать прохожих под платановыми кронами. «Мне нужен шарф цвета лаванды и летнее пальто оттенка сливочного мороженого», – сообщала она по возвращении, наглядевшись на модников Тринадцатого округа. Иногда она брала с собой ноутбук, звонила по скайпу подруге и, занеся ноут над головой, вертела его в разные стороны – показывала окрестности. До гостиной долетали тёти-Розины восхищенные вздохи.
Сварив суп, мама проглядывала свой блокнотик с пунктами «Посетить обязательно!!!» и уходила гулять куда-нибудь на Монмартр, где никакой Гийом с его топографическим чутьем не мог помешать ей подниматься к «Проворному кролику» по левому склону холма10. Она возвращалась с продуктами для ужина, готовила, забирала Кьяру из школы и до шести гуляла с ней в парке, где быстро свела знакомство с другими мамѝ – филологом из Петербурга и бухгалтером из Киева. Мы рано ужинали, как правило, салатами и тушёными овощами, а когда Гийом возвращался с работы, мама тактично удалялась в фейсбук – добавить новых знакомых.
Я так размякла от материнской заботы, что забыла, как выглядит дуршлаг. А к концу первой недели перестала понимать, для чего нужен муж. Естественный для творческого работника биоритм отвоевал своё у нездорового распорядка жизни молодых родителей: я ложилась в два ночи и стала вставать ближе к десяти.
Гийом тоже свободней вздохнул оттого, что никто не выговаривает ему за задержки после работы. Побаиваясь, как бы трение родственников в пределах шестидесятиметровой квартиры не привело к возгоранию, я вообще не торопила его возвращаться. И даже к внезапным вечерним партиям в теннис отнеслась без возражений. Укладываясь в постель после плодотворного общения с клавиатурой, я касалась его горячего спящего тела пяткой и думала: приятно всё же, что муж фигурирует в моей социальной ведомости. Приятно касаться его ночью под одеялом, но не получать вместе с этим горячим телом весь комплект семейных обязанностей. С приездом бабушки три жизни – моя, Гийомова и Кьярина – рассинхронизировались, и наша семья наконец стала идеальной.
Место Гийома определилось на третьей неделе, когда он, затосковав по ошейнику, пришёл домой в полседьмого. В квартире торжествовало русское начало: из телевизора доносились поучительные реплики Маши, мама варила гречневую кашу, я объясняла Кьяре, что такое «лукошко». Гийом огляделся по сторонам и торжественно объявил:
– Сегодня я делать из вас очень прекрасный ужин!
Мама высунулась из кухни.
– Гийоша, давай ты лучше завтра сделаешь из нас «очень прекрасный ужин», а сегодня уже поедим гречку с кабачками, она почти готова.
Я перевела.
– Завтра у меня теннис, – напомнил Гийом на французском.
– У него завтра теннис, – перевела я маме. – Он не сможет так рано прийти.
– Ну а что мне гречку теперь выбрасывать? – спросила мама, и в голосе её звякнул металл.
– Почему выбрасывать? Давай на завтра оставим.
– Пыфф!.. – вырвалось из мамы, как из надутого, но не завязанного шарика.
Она демонстративно покинула кухню и уселась за компьютер. Гийом, глухой к невербальным сигналам, доверчиво улыбнулся ей вслед, повязал брошенный ею фартук и приступил к кулинарному священнодействию…
Священнодействие затянулось до половины одиннадцатого. До нас доносилось бренчание плошек, методичные удары ножа, грохот сковороды, шипение масла, гул вытяжки. За это время мама успела продемонстрировать весь спектр негативных эмоций, от лёгкого раздражения до проклятий. В какой-то момент – где-то около половины десятого – она не выдержала, убежала на кухню и принесла оттуда три тарелки гречки с кабачками. «Ребёнку завтра в школу, между прочим», – процедила она сквозь зубы, принялась зло есть гречку сама и с нарочитой нежностью кормить Кьяру.
Тарелка стояла передо мной и пахла одурманивающе. Но я к ней не притрагивалась. Потому что муж с женой должны быть заодно. Я с трудом дождалась, когда Гийом сервирует стол и подаст своё «очень прекрасное блюдо» – башенку из овощей и креветок, вознесенную над волнами кокосового молока – и умяла его, даже не почувствовав вкуса. Мама двулично восхищалась блюдом за двоих, и Гийом, краснея от удовольствия, думал, наверно, что тёща у него куда приветливей жены.
