Однажды тетя Валя утром гнала стадо на пастбище по лесу. Поднималось солнце и сквозь ветки пробивались его косые лучи. «В одном месте, – рассказывала она, – почудилось мне, будто солнце светит в глаза и сбоку образовался прозрачный шар. Я потерла глаза, думала, что круг появился от лучей солнечных, но шар не пропал, а стал еще более четким, и в нем были различимы силуэты двух людей, которые смотрели друг на друга подобно тому, как люди сидят в купе поезда, за столиком, а мы смотрим на них через окошко с перрона. Я испугалась и упала на землю. Так и лежала, не знаю, долго ли. Время как бы не ощущалось, а когда подняла глаза, то видение исчезло. И главное, стадо не разбрелось, а тут, около меня и пасется. Что это было, сама не знаю».
Есть в лесу места, целые районы, где присутствует какой-то необычный запах, и самое удивительное, что как только туда попадаешь, в тебе происходят какие-то необыкновенные перемены. Конечно, это состояние приходит не как снег на голову, но все же настроение меняется, хотя и неприметно. На душе вдруг ни с того ни с сего становится спокойно, радостно и благодатно. Что это за места такие необычные? Есть у меня такое не одно на примете: такой же лес, такая же тропинка, а вдруг в душе сломается какая-то застрявшая «косточка», которая доселе приносила ноющую боль и не давала дышать полной и свободной грудью, и сердце вдруг освобождается от оков, внутри исчезает зажим и становится как-то легко и свежо. Сначала я думал, что это просто совпадение, а потом это повторялось, и теперь я даже знаю видимые границы этих необыкновенных зон.
Это только кажется, что в лесу нет никого, на самом деле тут вовсю кипит жизнь невидимая. Порой подступит такая беспричинная тоска, что хоть в петлю голову суй, жить не хочется! И так внезапно нападет такой тихий ужас: вокруг птицы поют, солнышко светит, цветы кланяются и трава шелестит на ветру, а тебе белый свет не мил, смотреть на него не можешь. Когда вдвоем в лесу, таких напастей не испытаешь, а когда один остаешься, нужно быть бдительным и бодрым, чтобы не одолела напасть тоски и уныния. «Нет! – заключил я свод своих раздумий. – Горный – не просто зона, а целая страна зон. Целый кладезь тайн и загадок, которые открываются по мере расширения твоего сознания, по мере возрастания твоего духа».
Вот так же, как и сейчас, я несколько лет назад шел к безвестному месту, где был скит отца Феодосия. Сейчас это место уже обжито и известно не только в России, но и за рубежом. Схимонаха Феодосия уже причислили к лику святых, а вот пустыннику Илариону, видимо, не дождаться этого. Впрочем, нужно ли ему такое прославление? Ведь он давно прославлен на небесах. Кстати, сейчас, после выхода в свет книги «На горах Кавказа», которая свидетельствует о близком знакомстве этих двух старцев, потянулись голоса, что, дескать, и отца Феодосия нельзя было прославлять, так как он тоже принадлежал к имяславцам…
Ну, вот мы и пришли наконец. Ассоль жадно пила воду из ручейка, вытекающего из источника, а я принялся его чистить. Листьев много нападало за годы, пока я здесь не был. Руки заломило от холода, но наконец дело сделано. Мы вдоволь напились и направились вниз, на место, где когда-то стояла часовня. А здесь еще больше все заросло. Я пошел в сторону в поисках подходящего дерева для креста. Потом начал рубить. И пока я изготавливал крест, думал о том, почему все-таки книга старца Илариона вызвала такой ажиотаж и такое сопротивление у иерархов церкви? Здесь причина была не на поверхности, а где-то глубже…
По лесу раздавался глухой стук топора. Щепки разлетались по сторонам, пахло свежим деревом, а я вдруг вспомнил святого Нила Сорского, его жизнь и судьбу. Еще в XV веке стал вопрос о том, чтобы обители, монастыри не имели своих сел и монахи жили трудами рук своих. Пустынник Нил Сорский был проповедником «нестяжания» и всю жизнь свою он положил на то, чтобы организовать обитель нестяжания. Он говорил, что вся братия должна питаться только от трудов своих, как бы трудно это ни было.
