Тогда возник спор, каким путем идти церкви. Святой Нил спорил о земном устроении Церкви со сторонниками «стяжания», которых представлял Иосиф Волоцкий. Пустынник потерпел поражение, нестяжатели были наказаны, и Церковь пошла путем стяжания, что уже тогда предопределило исход дела Божьего на земле. Церковь становилась зеркальным отражением мирской власти, с которой, по сути, всегда потом боролась за первенство, и иногда у нее это получалось, то есть иногда побеждал крест, иногда – корона. Монастыри стали превращаться в крупные земледельческие хозяйства, которые наживались за счет жестокой эксплуатации крестьян. Началась эпоха тотального обогащения церкви. Митрополит, например, имел ежегодный доход 350 тысяч рублей, а патриарх – до 700 тысяч, причем на устройство богаделен, больниц и другие дела милосердия тратилось не более пяти процентов дохода. Церковные феодалы воздвигали себе роскошные палаты, украшали храмы, золотили купола, обрамляли образа драгоценными каменьями, а в душах тем временем разрасталось запустение, которое разверзлось, как вулкан, в семнадцатом году.
Как раз перед грозой – революцией – вдруг появляется книга отца Илариона как напоминание об истинной церкви, которая должна быть действительно нестяжательной и должна быть таким чистым лучом света, который бы своею подлинностью и целомудрием ориентировал людей на идеальное, совершенное и гармоничное. В этой книге даже дается устав иноческого общежития по примеру устава преподобного Нила Сорского.
Какой-то юродивый отшельник предлагает путь пустынничества и умного делания! Да разве могли простить ему посягательство на имущество и власть? «Вы же, батюшка, покусились своей книгой на “святое”, – мысленно произнес я. – Неужто могли ваши труды одобрить те, под которыми вы своей книгой подрубали сук? Нет, никогда они вас не признают, не примут ваш путь до тех пор, пока привязанность к мирским благам будет превалировать над любовью к небесному».
Я стоял в глухом лесу перед крестом. Около него горели воткнутые в землю три свечи. А я представлял, как прожил свои последние годы старец Иларион. Как он написал письмо в Синод с просьбой ответить ему – правда ли, что его отлучили от церкви? Его боль. Боль человека, земное имущество которого составляли лишь топорик, чайник и сухари, который отдал всю свою жизнь молитве и старался раздать ее людям. Он ждет письма, а его нет. Старцу никто не пишет. А он ждет до последней минуты, до последнего вздоха. Горы Кавказа лишь окружают его и скорбят об уходе пустынника. Горы Кавказа – и его друзья, и его слушатели, и его жизнь. «Но ведь книга ваша, батюшка, ваш труд не пропал даром, – утешил я пустынника мысленной речью. – Как она мне помогла, как меня она поддержала и преобразила! Спасибо вам!» И вдруг невесть откуда налетел порыв ветра и задул свечи. И я понял, что старец услышал меня и как бы сказал: «Благословляю тебя на путь пустынничества и умного делания. Ступай и помни, что Господь всегда и везде с тобой. Господь с тобою навсегда!»
…С легким сердцем и просветленной душой мы возвращались домой. Я шел по лесу, по горам, раздольям и чувствовал, будто надо мной вырастает огромный храм, купол которого – все небо. Его стены – это воздух, его фрески – облака. Я стал как бы слышать грандиозный колокольный звон, разносящийся по всей земле русской. Теперь я чувствовал, что мне не нужно ничего строить, ничего искать, я уже всегда в храме, куда бы я ни пошел, где бы ни находился, я всегда внутри него – столь он огромен. Вся планета – это святилище, где непрерывно творится таинство, священнодействие Всевышнего. Земля, по которой я иду, – это не просто кусочек планеты, затерянный в горах и лесах Кавказа, а это – и Афон, и Иерусалим, и Беловодье. Как легко и блаженно стало на сердце, хотелось петь и отдать свою любовь всему на свете!
Когда-то я пришел в Горный. У меня не было ни денег, ни знаний, ни особых надежд, ни планов на будущее. Я просто умел любить и радоваться, а все остальное прикладывалось само собой. Да, впрочем, к любви ничего не нужно прикладывать, она сама по себе самодостаточна и полна.
Потом я построил одну часовню, вторую, третью, затем построил звонницу. За каждое действие я нес наказание, подвергался различным духовным, физическим, нравственным пыткам и считал, что во всех этих бедах виноват я сам и мне нужно больше молиться и исповедовать свои грехи, чтобы вернулась прежняя благодать. Я старался это делать, но ничего не менялось, все оставалось по-прежнему.
И вот ничего не осталось. Просто глухая горная пустыня и ты, лишенный всех надежд, всех земных опор, полностью разуверившийся в людях, учителях, близких.
Господь таким страдальным путем обнажал мне истину, срывал одну иллюзию за другой до тех пор, пока ничего не осталось, кроме моей усталой души и Его. Нас осталось двое, а это уже много.
Ну что ж? Когда-то я начинал все сначала, все с нуля, теперь нужно снова начать жить так, будто с тобою ничего не произошло, словно не было позади этих тягостных, темных дней и ночей, падений и катастроф. Нужно жить сначала.
