- Ты многое прошел и со многим справился. Я думал, у тебя получится.
Взгляд переполз Дрейку на лицо.
- Отмени приказ.
Тот желчно усмехнулся.
- Ты будешь мне диктовать собственные приказы? Думаешь, хоть один из них не был продуманным?
Дэлл взорвался внезапно - только что сидел обессиленный и уже полыхает от злости.
- Этим ножом ты проклял меня! Она-то здесь причем?!
Ответ хлестанул ударом плети.
- Я не проклинал тебя, я дал тебе шанс чему-то научиться! Да, жестко, да, болезненно, но ты получил возможность стать мудрее. Но стал ли? Или же остался обиженным на жизнь нытиком, срывающим злость на других? Ни один человек не встретился тебе напрасно, ни с одним ты не пересекся случайно. Однако какие выводы ты сделал? Чему научился? Взял ли на себя ответственность за результат или его отсутствие?
- Ты не был на моем месте, там… - прохрипел Одриард, - когда мне приказывали убивать, когда насильно заставляли…
- Достаточно! Не всем дается путь, выстланный лепестками роз! Ты научился убивать, но не научился терпению; научился делать взрывчатку, но так и не понял, что такое сочувствие и как делать верные выводы. Встретил на пути Женщину, но не признал ее, вместо этого предпочел обидеться на судьбу. В чем твоя мудрость? И почему теперь я должен идти тебе навстречу?!
- Она невиновна, Дрейк! Я корил ее за желание быть со мной, отталкивал, морально унижал, но только потому, что сам чувствовал себя униженным. За что пострадает она?
- За тебя.
- Нет! – Легкие Дэлла горели огнем, казалось, мир издевался над ним: вращался, танцевал, терял привычные очертания и адекватность. – Пожалуйста… отпусти ее.
- И что случится после? Положим, я отпущу, она выйдет отсюда, и что? Думаешь, утратившие Искру восстанавливаются самостоятельно? Нет, Одриард, не восстанавливаются. Мне придется поместить ее в лабораторию, стереть память и заложить в нее новые воспоминания, залечить эмоциональный фон, воссоздать нормальное течение энергии в структурах тела. Тогда и только тогда, возможно, повторяю, возможно, Меган вернется к жизни. Но уже без тебя. В прошлом или будущем.
- Пусть так, но она будет жить…
Казалось, силы окончательно покинули сидящего на стуле наемника. Прижимая руку в животу, он смотрел в пол. Лицо сделалось пепельно-серым, неживым.
Поздно… Как поздно мы, порой, понимаем…
Взгляд Начальника стал хищным – коршун пикировал с высоты добивать. Сильные останутся, слабые уйдут.
- Ты доломал ее, и я не намерен тратить время на то, чтобы чинить сломанные тобой игрушки. Я не подбираю дерьмо за каждым, кто забыл вовремя включить мозги, а ты забыл - и много раз. Ты не только не сделал нужные выводы вовремя, ты еще и поднял оружие на друга. Здесь, в стенах Комиссии. – Повисла тяжелая пауза. За окном висел серый промозглый день, а внутри белели пустые стены кабинета; их свет отражала гладкая поверхность пустого стола. - Как думаешь, что за этим последует?
Дэлл не ответил. Зачем? Конечно… последует очередное наказание. Во рту горько, а в душе темно; наплевать, сколько их было и сколько будет? Вот только ничто не накажет сильнее, чем застывшие в памяти глаза.
… Как хорошо, что ты пришел…
И рука Баала, лежащая на ее плече.
Она не обвинит, не выкажет укора, стоя на коленях перед Карателем, ни разу не скажет: «это все из-за тебя», только он все равно будет знать. Всегда знать из-за чего, а точнее, из-за кого все случилось. Здесь, сейчас и каждый день после того, как она уйдет, исчезнет из его и из своей жизни.
В следующую фразу Дэлл вложил всю искренность и раскаяние, на которые был способен, расстелил ее по полу, как ковер, и подложил под ноги Начальнику.
- Отпусти ее. Пожалуйста. Это все, о чем я прошу.
Стоящий напротив покачал головой; взгляд его остался таким же холодным.
- Скорее всего, ты будешь расформирован из отряда, Одриард. Решение насчет нее я приму этим вечером. Это все.
Дрейк покинул кабинет; за спиной хлопнула входная дверь.
Дэлл закрыл глаза и медленно привалился головой к стене. Он больше не слышал ни голосов, доносящихся из коридора, ни гула машин за окном, ни хрипящего дыхания, жаркого от лихорадки, ни стук собственного сердца. Казалось, оно остановилось при жизни.
Весь вечер его бросало то в жар, то в холод. Лагерфельд настаивал на госпитализации, Дэлл отказался.
Особняк (или то был издерганный болевыми спазмами разум?) наполнился кошмарами: на этой двери она рисовала пальцем сердечки, прежде чем уходила спать; рядом с бильярдной, за стеной, пустовал тонкий матрас; сложенное аккуратной стопкой белье лежало у изголовья. На кухне по утрам она готовила завтраки: заваривала кофе, выкладывала на тарелку теплые круассаны и исчезала до того, как он спускался из спальни. Поскрипывали по дорожке, ведущей к воротам, каблуки ее ботинок. Даже воздушные шары еще висели в гостиной – Дэллу не хватило сил снять их, слишком сильная накатывала боль каждый раз, когда он думал о том, что стоило бы прибраться, стереть с глаз следы былого праздника.
То был день, когда что-то еще можно было изменить.
