— И это ты называешь главным? — спросил он. — Все, что ты получил, — твое. Ты имеешь на это право в силу давностного владения. Во всяком случае, я желал бы, чтобы ты не оставлял без своего внимания и мою… то есть нашу собственность.
Но если эта щедрость — комедия? Недоверчивость Луи уже заговорила в нем, и он стал раскаиваться, что послал накануне такую многообещающую телеграмму.
Сбоку, на краю красивой поляны, находился завод в полном действии. Гастон стал рассказывать Луи свои планы, как он рассчитывает превращать леса в каменный уголь и извлекать доходы из эксплуатации тех лесных богатств, которые до сих пор считались недоступными.
Луи поддакивал. Он восхищался всему этому в душе, но отвечал только односложными словами:
— Да! Конечно! Это хорошо!..
Новая боль, которую ему причинил своим рассказом Гастон, стала его мучить. Это благополучие, которое так бросалось в глаза, приводило его в отчаяние. Всеми своими ядовитыми колючками ревность вцепилась в его завистливую душу. Он видел, что Гастон богат, счастлив, почтенен, получил уплату за свой риск и труд, тогда как он… И никогда еще он не чувствовал так жестоко всего ужаса того положения, которое было делом его же собственных рук.
— Оставайся-ка здесь, под этим чудным небом Беарна, — обратился к нему Гастон. — Разве можно сравнить скупую на природу и раздолье парижскую жизнь с тем довольством и обилием, которые ожидают тебя здесь? Ты холост, значит, ты свободен. Оставайся, мы отлично заживем вместе! Скучать будет некогда, дело всегда найдется, ведь у нас — завод. Вдвоем, при капитале, да ведь мы натворим чудес! Ну, как ты находишь мой план?
Луи молчал. С каким наслаждением он принял бы это предложение год тому назад! А теперь он не мог принять его, и это приводило его в бешенство. Нет, он несвободен! Он не может бросить Париж. Там, в этом городе, у него остался сообщник, который его погубит, если он его покинет, и донос которого может довести его до эшафота…
Он мог бы скрыться, если бы был один, но он не один, у него есть соучастник.
— Ты не отвечаешь, — настаивал Гастон, удивленный его молчанием. — Значит, у тебя есть для этого препятствие?
— Да.
— Какое?
— Без Парижа мне нечем жить.
— Ты или не понял меня, или же не желаешь быть добрым братом.
Луи опустил голову.
— Я буду тебе в тягость, — пробормотал он.
— В тягость! Да ты с ума сошел! Разве я тебе не говорил, что я очень богат? В Америке у меня сейчас двадцать четыре тысячи ливров ренты, да еще скоро будут проданы мои бразильские концессии. У меня, брат, дело обстоит превосходно! Мой поверенный уже перевел на мое имя четыреста тысяч франков.
Луи задрожал от удовольствия. Наконец-то он узнал!
— Какой поверенный? — спросил он по возможности равнодушно.
— Мой старый компаньон в Рио-де-Жанейро. — Деньги эти уже находятся в моем распоряжении в Париже.
— У кого-нибудь из твоих приятелей?
— Нет! Мне указал на это лицо мой банкир в По и рекомендовал его как человека очень богатого, благоразумного и известного своей честностью. Это… Фовель, он живет на улице Прованс.
Луи, так умевший владеть собою, заметно побледнел, а потом покраснел.
— Знаешь ты этого банкира? — спросил его Гастон.
— Только по слухам, — отвечал Луи.
— Тогда мы вместе в очень скором времени познакомимся с ним. Я провожу тебя в Париж, пока ты там будешь устраивать свои дела, чтобы переселиться сюда.
При этом неожиданном сообщении о том, что неминуемо должно было бы погубить Луи, он все-таки нашел в себе достаточно самообладания для того, чтобы оставаться безучастным. Он почувствовал, что взгляд Гастона остановился на нем.
— Ты думаешь ехать в Париж, — спросил его Луи. — Ты?
— Да, что же тут необыкновенного?
— Ровно ничего.
— Я не люблю Париж; хотя я и ни разу не бывал в нем, а все-таки я ненавижу его — это тоже что-нибудь да значит. Но меня тянут туда важные дела, очень серьезные обязанности… Наконец, — он помедлил немного, — наконец там, говорят, поселилась Валентина Вербери, и я хочу ее видеть.
— Что ты!..
Гастон что-то сообразил. Он был взволнован, и его душевное состояние отражалось на лице.
— Тебе, Луи, — сказал он, — я могу сообщить, почему я желал бы ее видеть. Я отдал ей на хранение бриллианты нашей матери.
— И ты хочешь требовать их назад через двадцать три года?
— Да… Но это еще не все. Это только один предлог. Я хочу ее видеть, потому что… потому что… я ее любил когда-то, вот почему!
— Но как ты ее найдешь?
— О, это пустое! Стоит только справиться на родине, и первый встречный скажет фамилию ее мужа. Да вот что: завтра же я напишу в Бокер.
