Узнав от госпожи Фовель, что Мадлена поставила Кламерану условия, он понял, какой громадный интерес имел маркиз в том, чтобы отделаться от него, не впутывая в дело юстицию. И чувство гнева обуяло его, но к этому чувству присоединился еще и весьма естественный страх за себя. Он видел, что его жизнь, которой угрожают преступники более смелые, чем сам Кламеран, находится на волоске.
Два раза ему повезло, в третий уже можно было ждать роковой развязки.
Зная своего соучастника, он стал видеть вокруг себя одни только козни. Смерть вставала перед ним во всех ее формах. Он одинаково боялся и выходить и оставаться дома. Он боялся яда так же, как и оружия.
В каждом блюде, как бы изысканно оно ему ни подавалось, он видел один только стрихнин.
Продолжать так жить было невозможно, и из желания мстить столько же, сколько и из желания жить, он решил принять свои меры.
— Лучше убить его, чем быть убитым им, — рассудил он.
И он счел самым подходящим способом разрушить комбинации Кламерана и помешать его женитьбе. При этом он был искренне убежден, что, приняв сторону Мадлены и ее тетки, он вырвет их из рук Кламерана.
Ввиду этого-то решения, которое он так долго обдумывал, он и написал госпоже Фовель письмо, приглашая ее к себе.
Бедная женщина не замедлила явиться. Она приехала в Везине к назначенному часу, дрожа при одной только мысли о новых требованиях и угрозах.
Но она обманулась.
— Я заставлял тебя так страдать, мама, — заговорил он своим льстивым голосом, — я раскаиваюсь в этом, выслушай меня…
Но он не мог далее говорить. Дверь с шумом отворилась, и он с ужасом отступил назад.
С револьвером в руках на пороге появился сам господин Фовель.
Он был страшно бледен.
Крики его жены и Рауля не могли его удержать, и он отвечал с тем нервным смехом, которым смеются несчастные, когда их оставляет рассудок.
— А, вы не ожидали меня? — воскликнул он. — Вы думали, что мое дурацкое доверие позволит вам вечно оставаться безнаказанными?
Рауль загородил собой госпожу Фовель и стал ждать первого выстрела.
— Поверьте, дядюшка… — начал он.
— Довольно! — закричал на него господин Фовель. — Довольно этой лжи и позора! Бросьте эту отвратительную комедию, вы меня больше уж не обманете ею.
— Клянусь вам…
— Не трудитесь отрицать! Разве вы не видите, что я знаю все — понимаете ли? — абсолютно все! Я знаю, что бриллианты моей жены снесены в ссудную кассу, и знаю, кем именно! Мне известно также, кто совершил кражу и за кого невинный Проспер был арестован и отсидел в тюрьме!
Пораженная этими словами, госпожа Фовель упала на колени.
Наконец-то настал этот день, которого она так боялась! Напрасно в течение стольких лет она громоздила ложь на ложь; напрасно она отдала свою жизнь и жертвовала своими близкими: все открылось!
И она поняла, что настал час расплаты. Вся в слезах, умоляюще сложив руки, она заговорила:
— Пощади, Андре; заклинаю тебя, прости!
При звуках этого нежного голоса банкир задрожал и взволновался до глубины души.
Этот ее голос вызвал в нем целый ряд воспоминаний о тех часах счастья, которыми он был обязан своей жене за эти двадцать лет. Она была владычицей его воли и одним взглядом могла сделать его счастливым или несчастным.
Все прошедшее вдруг воскресло перед ним при этих словах. В этой несчастной, распростершейся у его ног женщине он узнал ту горячо любимую Валентину, которую встретил когда-то, как мечту, в поэтическом, заросшем парке Вербери. Он видел в ней любящую и преданную жену первых лет, ту самую, которая чуть не заплатила своею жизнью за рождение Люсьена.
И при воспоминании о прежнем счастье, которого уже не будет никогда, его сердце замерло от горя, душа его наполнилась умилением, и с его губ уже готово было сорваться прощение.
— Несчастная! — бормотал он. — Несчастная! Что я тебе сделал? Я сильно любил тебя и слишком показывал тебе это. Это утомило тебя, даже самое счастье наскучило тебе. Неужели прискучили тебе любовь, счастье и радости семейного очага? Утомившись тем уважением, которым ты была окружена и которого заслуживала вполне, ты захотела рискнуть своей честью, нашей честью и бросить вызов всему свету. В какую пропасть ты падаешь, Валентина! И если тебя не могла удержать от нее моя привязанность, то подумала ли ты хоть о наших детях?
Фовель говорил это медленно, с тяжкими усилиями, точно каждое слово душило ему горло.
Рауль, слушавший его с глубоким вниманием, понял, что если банкиру и было известно многое, то он знал еще далеко не все. Он догадался, что это было одно только простое недоразумение, которое и следовало разъяснить.
— Милостивый государь… — начал он. — Прошу вас, выслушайте меня…
Но одного только его голоса было достаточно, чтобы нарушить мечты Фовеля. Гнев вспыхнул в нем с еще большей силой. Угроза засветилась в его глазах.
— Молчать! — закричал он на Рауля. — Молчать!
Наступило продолжительное молчание, прерываемое только рыданиями госпожи Фовель.
— Я пришел сюда, — сказал банкир, — с твердым намерением захватить вас врасплох и убить вас обоих. Я застал вас, но… у меня не хватает сил… Я не могу убить безоружного человека.
