Рахимов нервничал, сновал из одного конца отряда в другой, поглядывая на женщин.
— На полсуток отстаём, — сказал он хмурому комвзвода.
— С бабами нам его не догнать, — ответил тот.
Увидев, как молодой боец Петруха подъехал к одной из женщин и стал заигрывать с ней, что-то шепча и посмеиваясь, Рахимов подскакал к нему и вытянул плеткой по крупу его коня. Петруха дал стрекача. Рахимов пригрозил ему вслед плеткой, а затем пригрозил и женщинам.
Вернулся в голову отряда.
— Доведу до первого колодца и брошу! — сказал он в сердцах своему взводному, — дам пшена, воблы, а дальше — как сами знают.
— Ты у каждого колодца так говоришь, — хмуро ответил взводный.
— А что же я их и вправду бросить должен? — заорал Рахимов в отчаянии. — Они же умрут как мухи… в этой пустыне!»
Если внимательно присмотреться к поведению Рахимова в этом эпизоде, выпавшем из сюжета кинофильма, то оно напоминает поведение пастуха, не умеющего управиться с изрядно надоевшим ему стадом баранов даже посредством плети и окрика. Но такова подлинная миссия психического троцкизма по отношению к национальным толпам и национальным “элитам”, которые он одинаково презирает. Выступая на словах за интернационализм, на деле троцкизм создаёт условия для паразитирования национальных “элит” на национальных чувствах толпы, закладывая тем самым под будущую дружбу народов бомбу буржуазного национализма, которая обеспечивает троцкизму реальную власть в обществе. Марксизм — вторичен по отношению к психическому троцкизму и, будучи его порождением, унаследовал и его главное качество: по оглашению — одно, по умолчанию — другое. Так, провозглашая лозунги борьбы за социальную справедливость и не раскрывая механизма её достижения, он по существу всегда оставался учением “элитарным”, чуждым нравственности простого народа. Поэтому всякое его заигрывание с национальными “элитами” на деле оборачивалось бедствиями для национальных толп России и Советского Союза. Не понимая причин этих бедствий и не различая особой роли психического троцкизма в организации того, что принято в “элитарной” среде называть “внутренней политикой”, национальные толпы и национальные “элиты” воспринимали удары плетей своих пастухов, как удары судьбы. На это обстоятельство в свое время обратил внимание М.Е.Салтыков-Щедрин:
«Мужик даже не боится внутренней политики, потому просто, что не понимает ее. Как ты его не донимай, он все-таки будет думать, что это не “внутренняя политика”, а просто божеское попущение, вроде мора, голода, наводнения с тою лишь разницею, что на этот раз воплощением этого попущения является
Вернёмся к киноповести.
«— Глянь-ка, — вдруг удивленно сказал взводный. Он увидел Сухова, который неторопливо шагал по пустыне метрах в двухстах от отряда.
Рахимов вытащил свой револьвер и дважды выстрелил в воздух. Сухов остановился.
— Кто такой? — спросил Рахимов, подъехав.
— Сухов.
— Врёшь?! — удивился Рахимов и спрыгнул с коня. Подал руку. — А я Рахимов. Слыхал?
— Сухов кивнул.
— А мне говорили, что ты демобилизовался, — продолжал Рахимов. — Слух идёт, что ты уже в Астрахани.
— Пришлось задержаться, — сказал Сухов и оглядел стоявших вокруг бойцов. Они с любопытством смотрели на него».
Иносказательно здесь речь идёт о том, что большевизм и психический троцкизм, давно зная о существовании друг друга, тем не менее в открытое информационное столкновение не вступали. Читатели, хорошо осведомленные по части истории партийных разногласий и непримиримой борьбы, которую повели с начала 30-х годов с троцкизмом сторонники Сталина, воспримут такое заявление с недоумением. И будут правы. Но в данном случае речь идет не о партийных разногласиях, а о многовековом противостоянии двух социальных явлений, которое в конкретный исторический период наиболее ярко проявилось через разногласия в целях, стратегии и тактике строительства социализма в России. Но даже эти, противостоящие друг другу партийные течения, не могли размежеваться идеологически, поскольку на уровне сознания в партийных дискуссиях они прибегали к общей для них марксистской терминологии, которой вынуждены были пользоваться для достижения по существу взаимно исключающих друг друга целей. И в фильме видно, что стратегия деятельности Рахимова и Сухова остается единой только до гибели Петрухи (символа русского марксизма).
